Война во мне

                          Война во мне

 

Годовщина Победы дает повод припомнить личные впечатления о военных и первых послевоенных годах, конечно, случайные и субъективные, но в чем-то, видимо, существенные, раз они сохранились во мне с 6-и лет до 70-и. А то, что они представлены глазами мальчонки, не умаляет их существенности. Война ведь была Отечественная и тотальная.

      Мы жили в Петропавловске, на севере Казахстана, в деревянном доме на три семьи, с «удобствами во дворе». Так жили все сто тысяч жителей этого областного центра. Правда, среди мальчишек ходили разговоры, что в обкоме «толчок» смывается водой, но мы считали это сказками.

     Наш деревянный дом стоял на высоком кирпичном фундаменте. Под домом было подполье, где хранилась картошка и другие припасы. И на поверхности фундамента среди банок и крынок лежала белая …человеческая нога. Мать, конечно, объяснила мне, что это не нога, а протез брата отца, дяди Вати. Но для меня все равно это была нога.  Дядя  получил ее в госпитале, так как свою природную оставил под Сталинградом. В жизни протез оказался неудобным, дядя Ватя  пристроил себе деревяшку,  а «казенная» нога лежала в нашем подполье, поскольку своего дома у дяди не было—пока он воевал, его жену, тетю Ирму, поволжскую немку, выселили из Саратова в Казахстан, а позже, уже вместе с дядей, заслали в Гремячинск, на шахты.

* * *

   В разговорах матери с соседками порой проскальзывала фраза: «Ей прислали похоронку…» После этих слов разговор на несколько секунд затихал, и потом продолжался на пониженных тонах.

     В  нашей комнате было радио—здоровенная черная картонная тарелка на стене. Слушали, в основном, последние известия. Мне помнится: сижу на топчане среди тряпья, которое заменяло мне и простыни, и одеяло, а  по радио сообщают о жестоких боях в Берлине. Я вслух рассуждаю—сколько наших погибло. Раз бои жестокие, то, может быть, даже десять человек. Но мне жалко наших, и я говорю, что нет, не десять, а четыре или три. Мать грустно усмехается: « Три тысячи…». Сейчас известно, что в боях за Берлин потери Красной Армии составили 350 тысяч человек, из них убитыми—100 тысяч. Какой—то процент этих потерь вызван, по мнению ряда историков, «соревнованием» между маршалами Жуковым и Коневым за возможность сказать: «Я взял Берлин».

* * *

    Какое-то время с нами жили постояльцы, эвакуированные, кажется, из Ленинграда—женщина с дочерью и сыном. Женщину звали Тамара Бойко. Ее муж воевал, остался жив и должен  был приехать за семьей. Среди соседей шли разговоры, что Тамара в большой тревоге: боится, что муж едет разводиться, так как на фронте сошелся с другой женщиной. Тревога, к счастью, не подтвердилась, муж забрал Тамару с детьми.

       Вообще, в Петропавловске было много эвакуированных, также как и ссыльных.

* * *

    Во время войны  и до конца 1947 года хлеб и другие продукты выдавали по карточкам, да и одежда зачастую распределялась. Карточки почему-то выдавали не на неделю или месяц, а на декаду, десять дней, и подразделяли по категориям: для рабочих, для служащих, детские, санаторные и другие. Уже после войны, когда отец демобилизовался, я умудрился потерять (возможно, что и выкрали—карманное воровство тогда было в порядке вещей) карточки на оставшиеся три или четыре дня декады. Я помню, как мать раздела меня догола, чтобы тщательнее проверить одежду. Я стоял голый посреди комнаты и молился, чтобы карточки нашлись. Но—не нашлись. Отец был крут и мог выпороть за ротозейство, но он был в командировке, и мать как-то сумела скрыть бедственную потерю.

    В Петропавловске, к счастью, люди не умирали с голоду, как на Украине и в юго-западных областях РСФСР после засухи 1946 года и безжалостных реквизиций зерна в колхозах.

* * *

    Отца демобилизовали летом 1946 года, Он не смог предупредить о своем приезде, и когда он появился, я был дома один. А мать строго-настрого наказывала мне никому не открывать, боялась грабежа. Я не помнил отца—второй раз он был призван, когда мне было три года—и долго не пускал его в дом.

* * *

   Возвращение отца ввело  важное новшество в мою жизнь: я стал ходить с ним в баню. Роста я был такого, что мои глаза находились на уровне отцовских ягодиц. А на левой ягодице у него был глубокий округлый шрам величиной с детскую ладонь, который притягивал мой взгляд как магнит. Отец рассказывал, что в декабре 1941 года он со своим взводом должен был отбить у немцев деревушку где-то под Калугой, и в него, лежащего на снегу, немецкий автоматчик с чердака избы всадил целую очередь. Кроме ягодицы пули прошили икру левой ноги, и в результате отец с полгода провалялся в госпиталях, а потом был направлен на  долечивание домой, благо его последний госпиталь был рядом, в Омске.

   Банные подробности того времени: для экономии брали два куска мыла—хозяйственное, для тела, и туалетное, только для головы; мочалки были только рогожные; считалось вполне уместным попросить незнакомого человека потереть спину, отказов при такой просьбе не было.

* * *

    В победное лето стали появляться демобилизованные солдаты, и среди мальчишек завелись трофейные трехцветные фонарики и велосипеды «Диамант», а у взрослых—трофейные часы.  В 1947 году в наш дом прибыли новые соседи—семья Мухиных. Сам Мухин закончил войну капитаном, командиром саперного батальона. Как-то на вечерних посиделках во дворе он обронил: «Я из Германии отправил отцу в Алма-Ату вагон трофейного барахла, так он все сгноил».

    Появление трофейного барахла не могло существенно изменить страшную нищету, в которой жило большинство советского народа. Мне в 1946 году предстояло пойти в школу, а купить портфель не было возможности. К счастью, отец был не только дипломированным инженером, но и «рукастым» мужиком  (как пел позднее В. Высоцкий: «…и голове своей руками помогал»). Он припомнил, как выглядело его гимназическое снаряжение, и сработал  мне ранец из картона и брезента. Наверное,  в то время это был единственный ранец в городе. Когда по моему заплечному портфелю ударяли кулаком, что одноклассники с удовольствием делали, он звучал как барабан, и его прозвали «гроб с музыкой». Я таскал ранец, кажется, до пятого класса, когда перешел из начальной смешанной школы в среднюю, мужскую. Было такое поветрие в 1944-1954 годах, разделение школ на мужские и женские. Сталинская империя возрождала некоторые порядки царской империи.

    Одноклассники, треть которых была безотцовщиной, обходились кто офицерскими планшетками, кто сумками из мешковины; одеты почти все были в бушлаты или ватники; с обувью тоже все было просто—летом босиком, зимой в валенках, в межсезонье по всякому, порой и в галошах на босу ногу.

    Отец до 50-х годов донашивал армейские галифе: довоенные брюки и пиджаки мать променяла на пшено, когда отец был на фронте, а после войны «построить» костюм было непросто.

* * *

     Во время войны и в послевоенные годы населению давали электричество с большими ограничениями, только для освещения. Электросчетчиков не было, и плата взималась пропорционально установленным лампочкам из расчета, что лампочки горят круглосуточно. Население возмещало свои потери использованием «жуликов»--устройств с цоколем электролампы и розеткой, в которую включались самодельные плитки или очень редкие тогда электроутюги. Эти  устройства тщательно прятались от инспекторов Горэнерго.

     Но даже  с ограничениями подача электричества населению часто прерывалась, поэтому в домах держали коптилки, керосиновые лампы (с семилинейным или десятилинейным стеклом), а для готовки—керосинки, керогазы, примусы.

      Вплоть до 50-х годов я не помню, чтобы в Петропавловске (как и в Туле, Саратове и окрестных деревнях, где мне случалось бывать) было построено какое-нибудь капитальное жилое или общественное здание. Казалось, город не изменился с царских времен, только обветшал.  Для жилья  люди сами строили саманные и засыпные дома, землянки и вообще народ работал на износ. Видимо, все средства уходили на восстановление разрушенных городов, заводов и атомную бомбу. Была даже  медаль «За восстановление  шахт Донбасса».

 * * *

    Детские игры тоже соответствовали уровню общей нищеты. Мы пытались играть в футбол какими-то эрзац-мячами; в хоккей с мячом (хоккея с шайбой тогда еще не было) играли клюшками, гнутыми из проволоки, гоняя лошадиные навозные «яблоки». Этими же клюшками мы цеплялись за редкие грузовики, чтобы лихо прокатиться на коньках и, случалось, калечились.

    Чаще мы играли в старые народные игры, не требовавшие покупного  инвентаря: догонялки, колдунчики, прятки, лунки, в чижика, лапту, расшибалку и пристеночек (это с деньгами), в бабки и гильки (это с особыми бараньими костями). Среди этих игр мы познавали фольклор военных лет, часто с тюремным или, как тогда говорили, с блатным оттенком. Ведь тогда, по сведениям публицистов, сидел каждый пятнадцатый или двадцатый житель страны (для сравнения—сейчас на 140 миллионов жителей России около одного миллиона «сидельцев»). Была, например, такая частушка, которая, видимо, отражала насмешку народа над хвастливой предвоенной пропагандой после поражений 1941-42 годов:

               Если завтра война,

               Слепим пушку из г…,

               В ж… пороху набьем,

                Всех фашистов перебьем.

    Первая строчка частушки буквально повторяла название предвоенного кинофильма, в котором мы побеждали врага на его территории с помощью восставших рабочих. Были и другие куплеты, уже с победным оттенком, которые пелись на мотив «Гоп со смыком»--воровской песни, исполнявшейся знаменитым Леонидом Утесовым на неофициальных концертах:

             Гитлеру—немецкому джигиту

             Вставим в ж… баночку с карбидом

             И поставим к стенке раком

             На съедение собакам

             Чтобы о Европе не мечтал.

    А в школе, на уроках пения мы истово разучивали и пели песню о молодогвардейцах; имена  Олега Кошевого, Любки Шевцовой, Ульяны Громовой были на слуху:

 

              Это было в Краснодоне

               В грозном зареве войны,

               Комсомольское подполье

               Поднялось за честь страны…

 

     В кинотеатрах люди ломились на один из первых советских цветных фильмов «Падение Берлина».  Падение организовывал Сталин в исполнении актера Геловани, а народ изображал Борис Андреев, талантливый артист, но участием в пропагандистских фильмах подпортивший свой «имидж». Фильм и тогда не считался шедевром, хотя, конечно, схлопотал  сталинскую премию, а после разоблачения культа личности упоминать об этой картине вообще стало неприлично. И День Победы то становился красной датой в календаре, то переходил в разряд будничных праздников . Но и в моей памяти, и в сознании большинства народа День Победы всегда был особым днем, совершенно независимо от пропагандисткой трескотни по этому поводу.

    Во время войны было единство народа, которого нет сейчас, в относительно благополучное  и зажиточное время, и не было бюрократизма, который сейчас в избытке. Насчет бюрократизма я не сам придумал, слишком мал был в то время, а запомнил высказывание  Давида Израилевича Гальперина, во время войны главного инженера нынешнего Пермского порохового завода. Он начал работать на заводе в 1941 году под конвоем, будучи сотрудником НКВД-шной «шарашки», но после героической работы в 1941-1943 годах был досрочно освобожден, награжден и поставлен главным инженером.

    Сейчас от военных лет нас отделяют многие десятилетия. Война постепенно выветривается из памяти большинства российского населения, но победа все более шумно используется властью для имитации единства с народом. Во мне-то память о войне никогда не выветрится, но «интонация», с которой она вспоминается, все гуще окрашивается в чувства, которые два с половиной тысячелетия  назад выразил китайский мудрец Лао цзы:

               Прославлять себя победой—      

        это значит радоваться убийству людей.

           Тот, кто радуется убийству людей,

        не может завоевать сочувствия в стране.

                  Победу следует отметить

                   похоронной процессией.

 

Р. Ласкаржевский          

Успех земляков

                           Успех земляков

    На прошлой неделе, 13-го апреля, в пермском Доме журналистов (Сибирская,8) прошел вернисаж выставки закамского художника В. Посохина. Двадцать живописных картин Владимира Ивановича, написанных за четверть века, вплоть до 2013 года, и объединенных общей темой «Живая память земли Строгановых» были представлены в актовом зале. Кстати, одним из поводов организации именно такой выставки послужила круглая дата, 420-летие, рождения Аники Строганова, который укоренил в Пермском крае род Строгановых и сумел заслужить ему уникальный титул «именитые люди». 

    Вернисаж привлек около тридцати заинтересованных лиц—друзей Посохина, журналистов и просто любителей живописи. Представительская часть вернисажа оказалась существенно дольше, чем в других подобных ситуациях, более часа, потому что выразить свое отношение к к Владимиру Ивановичу и его живописи захотели многие—литератор Иван Ёжиков, поэт Федор Востриков, писатель Алексей Дубровин, представитель администрации Кировского района Евгений Мальцев, профессор Института культуры Валерий Бургин и другие, которые согласным хором  отметили  «божью искру» в творчестве художника.

    Другой особенностью вернисажа оказалось выступление тоже закамского барда, Сергея Юхарева. Музыкальные украшение»живописных вернисажей  случались и раньше в различных пермских галереях, но такое доходчивое и выразительное мне довелось услышать впервые. Особенно порадовали осмысленные тексты песен:

Хотелось бы прожить

Мне это воскресенье

Без слов и без  хлопот,

Без лишней суеты…

*

Каждый лично выбирает—

Быть счастливым и ль несчастным.

В понедельник и в субботу

Жизнь прекрасна, жизнь прекрасна.

     Предполагается, что выставка Посохина в Доме журналистов продлится до конца мая, а Сергея Юхарева можно будет услышать на собраниях клуба «Серебряный ковш» в районной библиотеке.

            Р. Ласкаржевский

"Трудовая коммуна" в кубке СССР

Святой разбойник из ковчега Грядущего

Предисловие к книге композитора стихии, поэта Василия Каменского

«Его – Моя биография Великого Футуриста».

                                                          

                                               Из жизни сделал я поэмию.

                                               А из поэмии – стихи.

                                               И стал подобен солнцегению

                                               И композитором стихии…

                                                          

Я,  Стеньку Разина создавший,

                                               «Землянку» и «Танго с коровами», -

                                               Всем навсегда свое сказавший:

                                               Духовно будьте все здоровыми.

 

                                               В. Каменский. Моя  карьера.

 

            Имя русского поэта Василия Васильевича Каменского (1884 -1961) навсегда связано с бурным, чрезвычайно насыщенным событиями периодом в истории отечественной культуры первых десятилетий двадцатого века. Именно в эти годы начиналась литературная деятельность В. Каменского, которая продолжалась почти полвека, хотя казалось, что она пронеслась метеором в культурном пространстве России.

            В 1962 году в Москве, в Центральном доме литераторов проходил  вечер  памяти В. Каменского.  Семен Кирсанов начал воспоминания словами:

            - Высокий, с вьющимися русыми волосами, полный незабываемых ощущений Волги и Камы, он вошел в русскую поэзию, словно лихо спрыгнул с разинского струга.

          В. Каменский рано осиротел, и его детство прошло в Перми, на берегу Камы, в семье родной тетки Александры Трущевой. Ее муж, Григорий Семенович, управлял крупным буксирным пароходством Любимова.  О своем детстве и дальнейшей феерической жизни  он рассказал в первой автобиографической книге «Его – Моя биография Великого Футуриста».

            «Вася всегда знал, что он будет исключительным, необыкновенным, высоким орлом  над долинами будней, - напишет он в своей книге. – Быть всеми, пройти все пути лучшей жизни, все пережить, всех понять, полюбить и стать навеки поэтом»[1]

            Надо сказать, что этому девизу В. Каменский был верен всю жизнь.  Амбиции будущего поэта  возрастали стремительно. В конце 1906 года он приезжает в Петербург, чтобы продолжить образование.  Он сдает экзамены за гимназический курс, поступает на Высшие сельскохозяйственные курсы, слушает лекции на естественном факультете Петербургского университета, полностью окунается в студенческую жизнь, посещает многочисленные диспуты, лекции, политические собрания.  В молодежной среде он пользовался большим уважением, и студенты курсов избрали его старшиной.  На одной из вечеринок  В. Каменский был в своем репертуаре и сказал слова, необычные для будущего агронома:

          «Черт возьми, вы пришли ко мне на именины и никто из вас не знает, что мне сегодня 23 года. Баста. Теперь я начинаю восходить. Взгляните на горизонт – там взошла сияющая звезда Василия Каменского».

            Заметно расширился круг его друзей и знакомых  не только среди студентов. Узнав, что известный журналист Н. Шебуев начинает издание литературного альманаха «Весна» и приглашает сотрудников, В. Каменский отправляется к нему со своими стихами  и становится ответственным секретарем редакции альманаха. Это был очень важный этап в творческой биографии В. Каменского.

            «Как-то само собой вышло, что я с размаху очутился на квартире Федора Сологуба, потом у Александра Блока, у В.Э.Мейерхольда, у Ф.И. Шаляпина, у А.И.Куприна, Л.Андреева, у Боцяковского, -  написал он в одной из автобиографий. - Познакомился со шлиссельбуржцем Н.А Морозовым, С.А. Венгеровым, Л.М. Ковалевским. Задыхаясь от впечатлений, как живут и работают знаменитости, я не спал по ночам не столько от зависти, сколько от стыда своего ничтожества перед теми, кто положил глубокие героические силы творческого труда, чтобы добыть, заработать себе литературное имя». [2]

            Вспомним  это время, вошедшее в историю, как  Серебряный век русской культуры. На поэтическом Олимпе блистали имена  В. Брюсова, А. Блока. А. Белого. В. Иванова, Н. Гумилева. С. Есенина. А. Ахматовой. Для В. Каменского судьбоносным стало знакомство в редакции альманаха «Весна» с В. Хлебниковым и встреча с художником и поэтом Давидом Бурлюком. Сотрудничество  с ними вскоре переросло в многолетнюю дружбу, и,  в конечном счете, определило  творческую судьбу В. Каменского, привело его в стан будущников и художников - лучистов.

           В эти же годы в Москве и Петербурге зарождались разные творческие объединения молодых поэтов, художников, музыкантов, выходцев из мелкобуржуазных слоев и разночинной интеллигенции, которые остро чувствовали необходимость социальных перемен в обществе. А некоторые из них, как, например,  Владимир Маяковский и Василий Каменский, активно участвовали в революционных событиях  в годы первой русской революции

            В 1909 году итальянский литератор Филиппо Томмазо  Маринетти (наст. имя Эмилио Анджело Карло)   опубликовал во французской газете «Фигаро»  свой знаменитый «Первый манифест футуризма»:

            «1.Мы желаем воспевать любовь к опасности, привычку энергии и  безрассудству.

            2. Основными элементами нашей поэзии будут: смелость, дерзость и бунт.

        3. Тогда как до сих пор литература возвеличивала задумчивую неподвижность, экстаз и сон; мы желаем прославить агресивное движение, лихорадочную бессонницу, гимнастический шаг, опасный прыжок, пощечину и затрешницу…». [3]

          Другие пункты манифеста не оставляли пощады музеям, библиотекам, архитектуре, всей культуре древней Италии, провозглашали войну, как единственную гигиену мира. Воззвание Маринетти нашло поддержку не только в Италии, но и в других странах Европы, положило начало радикальной революции за обновление общества во всех сферах жизни. Манифест был первым камнем в фундамент нового авангардного художественного течения, охватившего многие страны мира.  Вести из Италии быстро проникли в Россию, вызвали заметный интерес в культурной среде.  Идеи футуризма нашли отражение в манифестах, декларациях, а, главное, в творчестве литературных и художественных групп и объединений.

         Молодые поэты литературного объединения «Гилея», эгофутуристы, художники Н. Кульбин и М. Ларионов, их коллеги по новым выставкам, участником которых был и В. Каменский, имели представление о зарождении в Италии нового авангардного движения в искусстве, но всегда подчеркивали  свою самобытность и первородство. А когда родоначальник футуризма Т. Маринетти  в начале1914 года приехал в Россию, чтобы прочитать лекции, встретиться с русскими футуристами, многие из них ответили резким неприятием всего, что проповедовал итальянский гость. Особую непримиримость проявили «гилейцы» В. Хлебников и Б. Лившиц. Во время первой лекции Маринетти в Петербурге они устроили гостю резкую обструкцию. Они выпустили направленную против него листовку – манифест, в которой прозвучали нелицеприятные слова:

            «Сегодня иные туземцы и итальянский поселок на Неве из личных соображений припадают к ногам Маринетти, предавая первый шаг российского искусства по пути свободы и чести и склоняют благородную выю Азии под ярмо Европы…

 Чужеземец, помни страну, в которую ты пришел…» [4]

            Позднее Б. Лившиц в докладе «Мы и Запад» скажет:

            «Вряд ли кто-нибудь в России сознает себя больше азиатом, чем люди искусства: для них – Россия – органическая часть Востока, и они это чувствуют всем своим существом».[5]

            Под этим высказыванием  вполне могла бы стоять и подпись В. Каменского, если вспомнить все, что  он написал: стихи, поэмы «Стенька Разин», «Емельян Пугачев», «Иван Болотников», «Ермак Тимофеевич», роман в стихах «Медвежий ров». Во всех этих произведениях кричит, поет и танцует  Азия. В каких еще западных творениях вы найдете такую бесшабашную удаль, звенящее слово и тот неповторимый, поистине нутряной говор мятежной Руси, так обогативший его арсенал выразительных средств.  Неудивительно, что В. Каменский выступил за обновление, деэстетизацию  поэтического языка, за словотворчество, за визуализацию языка, в чем  он был поистине первопроходцем. Вполне понятно, что он оказался среди тех молодых литераторов, кто хотел сказать новое слово в искусстве, творить во имя будущего своей страны, которую они мечтали увидеть свободной от всех духовных и социальных пут.

             «В русской культуре футуризм стал, прежде всего, мифологией и идеологией созидания искусства будущего, преобразующего жизнь и самого человека,- писала Е. Бобринская.[6] 

         Русские футуристы, получившие с легкой руки В. Хлебникова название будетляне,  призывали молодежь в наступившем веке аэропланов, машин, электричества изменить образ мыслей, всю свою жизнь и пытались создавать произведения в поэзии, живописи, музыке, отвечающие духу нового времени. Они выступали  не в салонах и залах  библиотек, а на городских улицах и площадях, на пристанях и пароходах – везде, где бурлила жизнь.  И надо сказать, что В. Каменский преуспел в этом, как никто другой. Достаточно напомнить, что еще в юные годы В.Каменский участвовал в революционных событиях на Урале в 1905 году, возглавлял в Нижнем Тагиле забастовочный комитет, состоял в партии социалистов – революционеров и полгода отсидел в одиночной камере Николаевской тюрьмы. Тем не менее, В.Каменский не был революционером  в обычном значении этого слова.   Он был бунтарем и в жизни, и в поэзии.

            «Среди пестрого разнообразия поэтических группировок, ориентированных на футуризм, наиболее активной и значительной стала группа «Гилея», образовавшаяся тогда же, в 1910 году. Одним из первых в ее состав вошел Василий Каменский. Тесное содружество с художниками-новаторами, ориентация на последние достижения западного искусства были  отличительной чертой будетлян и положили начало кубо-футуризму – уникальному движению, органично объединяющему литературу и живопись, - говорила в своем выступлении в Перми польский литературовед Анна Колачковска. – В исследованиях об авангарде, как зарубежных, так и русских, за гилейцами прочно закрепилась слава единомышленников, стоящих «на глыбе слова «мы». В историю русского авангарда они вошли, наравне с кубофутуристами – живописцами, прежде всего, как разрушители старого мира, взрывающие все ограничения во имя абсолютной свободы, еретики и богоборцы, поэты, прославляющие технический прогресс и насилие. Духовный максимализм и вечная революционность нашли свое своеобразное отражение в мифологии будетлян. Одним из ее основных составляющих принято считать миф солнцеборчества. Образ сбитого солнца неотъемлемо связывается исследователями  с пафосом бунта и разрушения. В частности он символизирует победу над эстетикой символизма, уничтожение природного мира, свержение общественного строя, Апокалипсис и возвращение к эпохе первоначального хаоса, и, наконец,  убийство и смерть Бога». [7]

               Все это можно найти в поэзии, живописи и даже музыке  Серебряного века.  Но солнцеборчество, прославление войны, как и отрицание писателей – классиков не входили в творческий арсенал поэта. Это отмечали и его друзья – будетляне, в их числе и В. Маяковский.  Анна Колачковска считает В. Каменского одной из самых ярких и самобытных фигур русского футуризма:     

        «Мировоззренческий корпус поэта почти полностью расходится с приведенными здесь общими характеристиками футуризма. В противовес другим будетлянам мысль Каменского направлена не на разрушение, а на утверждение жизни. В этом и раскрывается значение поставленной в эпиграф работы метафоры  Гуро (А еще был фонарь в переулке/ Нежданно ясный,/ Неуместно чистый/ как Рождественская звезда).  Фигуру Каменского можно считать тем «неуместно-чистым и ясным фонарем» в движении гилейцев, который ломает сложившееся представление о группе и. возможно. по-новому освещает проблему солнцеборческого мифа в эстетике русского футуризма».[8]

        Примечательно, что еще ранее  к творчеству В. Каменского обращались многие писатели, критики, исследователи.  Оценку его творчеству в свое время давали  его друзья и соратники В. Маяковский, Р. Ивнев. Н. Евреинов, Б. Корнеев.[9]

             В более поздний, советский период нашего государства жизнь и творчество В. Каменского привлекли внимание видного общественного и государственного деятеля А. Луначарского, поэтов Н. Асеева, Б. Слуцкого, писателя В. Шаламова,  критика Н. Степанова, первого биографа поэта журналиста  С. Гинца и его коллеги А. Никитина, пермского литературоведа, заведующего кафедрой журналистики ПГНИУ  В. Абашева.

           В 1933 году, когда в Москве, Перми и других городах советской страны широко  отмечалось 25-летие творческой деятельности В. Каменского, в газетах и журналах появились аналитические статьи, оценивающие вклад поэта в национальную культуру.

             «Корень всей поэзии Каменского – крестьянский корень,- писал критик О. Бескин. – Это чрезвычайно очевидно вскрывается при анализе двух абсолютно характерных для его творчества черт: постоянной приверженности к крестьянской тематике, в большей или в меньшей степени пронизывающей все периоды его творчества, в его пантеизме, ласковом отношении к природе во всех ее проявлениях, в его лисовничестве, в жадном впитывании в себя облика и запаха всего живого ( и в стихах и в прозе). Но это  крестьянин – отходник, бурлак, мастеровой»[10]

         В другом ключе говорил о своем старшем собрате по искусству Николай Асеев:

      «Василий Васильевич Каменский – поэт исключительного темперамента, эмоциональности, многокрасочности языковых средств. Но главное его отличие не в этом. Главное в нем то, что он – не кабинетный слагатель (выделено автором – И.Е.) стихов на радость уединенным любителям поэтических лакомств, а поэт широко раскинувшихся массовых аудиторий, поэт, которого нельзя представить вне этих массовых аудиторий, только в них и проявляющий все качества и оттенки своего дарования.

         Сила его импровизации, умение вызвать подъем, бодрость, интерес в аудитории, умение протянуть тысячи нитей от себя до слушающих делают его народным  без всякой необходимости официального присвоения ему этого титула. Вне чтения на народе, вне  самозажжености поэта и аудитории стихи Каменского зачастую теряют половину своей убедительности, своего блеска именно потому, что они созданы для звучания и для жизни, а не  для архивной пыли веков…

       Неповторимость и неподражаемость его – именно в густоте и силе этой цветистости, в живых интонациях, неожиданности склада, оттенков народной речи, нестилизованной и неомертвленной, а каждый раз рождающейся заново в его стихе. Этой расплавленностью живой речи отмечены его ритмы, расцвечены его метафоры, все средства его поэтической выразительности, которой он обладает в особой и полной мере и которая свойственна лишь природе массовой поэтической культуры» [11]

         Мастерство поэта – оратора отмечали все, кто слушал В. Каменского. И сегодня можно услышать голос поэта в отдельных аудиозаписях, в телевизионном фильме Пермской студии телевидения. В архивах Центрального радио хранятся циклы радиопередач, которые, надеюсь, еще услышат российские слушатели. Известно, что В. Каменский не читал, а пел свои стихи, называя их песнями, а себя песнебойцем. Эту особенность поэзии Каменского отмечал и А. Луначарский:

            «Поэты часто говорят о своих «песнях». Но иногда это бывает совсем облыжно, ибо их мнимых песен не только они сами не поют, но и никто петь не может. Стихи же Каменского – подлинные песни, им даже не очень нужно, чтобы кто-нибудь написал для них аккомпанемент или определил их мелодию. Сам поэт произносит их почти как композитор».[12]

            Называя свои стихи песнями, поэт ничуть не  умалял значение стихов, а действительно пел их на особый музыкальный лад. Как признавался он в своем дневнике, этому надо научиться. В. Каменский прекрасно понимал, что поэтическое слово должно исполняться, звучать, декламироваться, петься. Это было неповторимое и неподражаемое качество его поэзии, что некоторыми исследователями ставится ему в упрек. А вот названия его некоторых поэтических сборников: «Девушки босиком», «Звучаль веснеянки», « Цувамма», «Сарынь на кичку». Разве не слышна здесь мелодия слов?

             Далее в своей статье А. Луначарский подчеркнул гражданскую позицию поэта:

            «При всяком взмахе революции – и в 1905 и в 1917 г – Каменский был с ней. Он был из тех, которые сразу перешли на сторону Октября и сразу поступили к нему на службу». Ленину нравилась поэзия В.Каменского, и при встрече на одном из митингов Ленин поздоровался с поэтом:

            «Здравствуйте, середнячок!» Сказал и прошел мимо…

            Весь вечер Каменский был не в духе. Но ему повезло. При разборе шапок опять встретился с вождем и бросился к нему:

           «Владимир Ильич, как же это вы? За что же это вы? Что же я за середняк? Разве я застрял между меньшевиками и большевиками? Или вы думаете, что я болтаюсь между революционерами и обывателями? Я человек твердых убеждений, я советский человек, я – бунтарь, я подлинный левый. Мне хочется, чтобы вы никогда не сомневались в этом».[13]

             Да, В. Каменский был и подлинным левым, и советским человеком, и не готовил себя в эмигранты. Он с огромным интересом наблюдал  разительные перемены, которые происходили не только в столицах, но и в уральской глубинке, где он жил и работал, по мере сил участвуя в переустройстве сельской жизни. Все это нашло отражение  в новых стихах, в сборнике рассказов «Лето на Каменке», новых пьесах. Для полной ясности скажем, что уезжать из страны, бежать от большевиков он не собирался. Он оставался со своей страной, переболел всем, чем болела страна и, уже безнадежно больной, умирал с улыбкой на губах.

            Но при всем при этом Каменский оставался  бунтарем, был верен футуристическому братству. И уже через год после прихода к власти большевиков В. Каменский  вместе с Д. Бурлюком и В. Маяковским  подписывают «Манифест Летучей федерации футуристов»:  

              « … Мы пролетарии искусств – зовем пролетариев фабрик и земель к третьей бескровной, но жестокой революции, революции духа.

              Требуем признать:

               1 Отделение искусства от государства.

 Уничтожение покровительства привилегий и контроля в области искусства. Долой дипломы званий, официальные посты и чины.

            2. Передачу всех материальных средств искусства: театров, капелл, выставочных помещений и зданий академии и художественных школ – в руки самих мастеров искусства для равноправного пользования ими всего народа искусства.

            3. Всеобщее художественное образование, ибо мы верим, что основы грядущего свободного искусства могут выйти только из недр демократической России, до сего времени лишь алкавшей хлеба и искусства.

           4. Немедленная, наряду с продовольственными, реквизиция всех под спудом лежащих эстетических запасов для справедливого и равномерного пользования всей России.

Да здравствует третья Революция, Революция Духа!»[14]

            Этому документу  почти сто лет, но и сегодня требования будетлян звучат весьма актуально. Революция Духа еще впереди!

            Как известно, литературные и художественные группы и объединения русских футуристов начали распадаться с середины десятых годов прошлого века. Подводя краткий итог тому, что было сделано ими за несколько предыдущих лет, В. Маяковский писал:

«… Сегодня все футуристы. Народ футурист.

            Футуризм мертвой хваткой ВЗЯЛ Россию.

            Не видя футуризма перед собой и не умея заглянуть в себя, вы закричали о смерти. Да! Футуризм умер как особенная группа, но во всех вас он разлит наводнением».[15]

        Смелый, один из самых радикальных документов, принятых русскими футуристами «Манифест Летучей федерации футуристов», показал, что футуризм в России жив, что он пустил глубокие корни. Но пришло другое время.

         Появление «Декларации…» имело резонанс. Она  по-разному была встречена в культурной среде:  Революция Духа в новой России нравилась далеко не всем. Авторы получали отпор и справа, и слева, что в последующем самым печальным образом отражалось и на их литературной работе. Д. Бурлюк практически сразу уехал в эмиграцию и не смог вернуться на Родину.  А В. Маяковский и В. Каменский продолжали работать, не отказываясь от своих художественных принципов, что оборачивалось их противостоянием различным литературным группам.

            В 1922 году В. Каменский печатает в журнале «ЛЕФ» стихотворение «Жонглер».

        Это стихотворение, наверное, очень отвечало его давнему девизу: «Поэзия – праздник бракосочетания  слов». Автора «Жонглера» раскритиковали, после чего В. Каменский перестал сотрудничать в «ЛЕФе». Много позже Н. Степанов, автор вступительной статьи и составитель сборника «Василий Каменский. Стихотворения и поэмы» , охарактеризовал стихотворение «Жонглер», как дань «зауми»[16]

          Однако с такой оценкой трудно  согласиться. Мне ближе другая точка зрения, высказанная писателем В. Шаламовым:

      «Жонглер»---- был стихотворением принципиальным, потому что в нем было дано практическое решение возможности создания стихотворения с помощью одного ритма без слов. Без слов с помощью одной только интонации впервые в русской лирике создаются бесспорные стихи. Интонация есть, а слов нет – вот что такое «Жонглер». Многолетние попытки Алексея Крученых взорвать русское стихосложение с помощью всевозможных  «Дыр булл шил» (так в оригинале – И.Е.) не имели успеха. А «Жонглер» имел успех колоссальный… «Жонглер» пользовался успехом и потому, что  Каменский был исключительно хороший чтец. Асеев покривил душой, когда сказал, что у Каменского слишком много держалось на чтении. «Жонглер» был очень большой находкой, принципиальной удачей целого ряда экспериментаторов левого фланга, завершением целого ряда споров о сути «божественного ремесла»…

            Каменскому обеспечено место в истории русской поэзии и русской лирики, где он занимает наряду с Маяковским самое первое место». [17]

            Приход советской власти  в России В.Каменский  и его соратники воспринимали, как победу всех демократических сил страны. Они много сделали, чтобы разрушить старый мир, и очень надеялись, что их авангардное искусство (поэзия, живопись, музыка) будут востребованы новой властью.  Им казалось, что мечты их сбываются. В. Каменского избирают первым председателем Российского союза поэтов, депутатом Моссовета. Он разъезжает  по многим городам страны, выступает со стихами, лекциями в массовых аудиториях, встречается с режиссерами и артистами во многих театрах, где ставили его знаменитую пьесу «Стенька Разин».

            В 1919 году он становится культработником Военной инспекции Красной Армии и Ввыезжает на  Южный фронт. Здесь он был захвачен  белыми и , как «страшный большевик», засажен в белогвардейскую тюрьму. Его вызволили красноармейцы.        Вернувшись в Москву, он по заданию Военной инспекции привлекает своего земляка и родственника, замечательного художника П. Субботина–Пермяка для оформления Москвы к первой годовщине Красной Армии. Сам В. Каменский не имел профессионального художественного образования, но как художник-любитель он рисовал всю жизнь. По приглашению художников – авангардистов он экспонировался на выставках «Импрессионисты», «Бубновый туз». А на выставке группы М. Ларионова, получившей название  «№ 4 (футуристы, лучисты и  примитивисты) В. Каменский представил одиннадцать (!) «Железобетонных поэм» (июнь1914 г.). Но впервые его «Железобетонные поэмы» появились в марте того же года в издании «Футуристы. Первый журнал русских футуристов». Здесь руку приложил вездесущий Давид Бурлюк, Отец Русского Футуризма, имевший уникальное чутье на талантливых людей. Через многие годы,  будучи в эмиграции, он вспомнит в автобиографических записках:

            «Мной были изданы: «Садок судей», «Дохлая луна» - первый и второй томы (так!) и многие другие книги. Я был первым издателем Васи Каменского, Вел. Хлебникова, Владимира Маяковского, Бенедикта Лившица, что всегда является моей гордостью «до слез»!»[18]

            Не зря В. Каменский называл Д. Бурлюка «фельдмаршалом русского футуризма», а В. Маяковский – «прекрасным Бурлюком».  Следует заметить, что первым из литераторов, который увидел стихи Вепемира Хлебникова и напечатал их в альманахе «Весна», был Василий Каменский. Позже В. Маяковский и другие будетляне  назовут его своим учителем в поэзии и королем поэтов. Только  за это В. Каменскому давно надо поставить памятник  в родном Пермском крае на самом высоком берегу Камы.

            В. Каменский представлял «Железобетонные поэмы», как графически – словесное творчество - «Первая миру книга поэзии». И здесь же впервые сформулировал свое творческое кредо: «Поэзия – праздник бракосочетания слов» Новые произведения вызвали град критики в прессе, но оставили заметный след и в творчестве автора, и во всей литературе авангардного направления.

           «Пальма первенства в истории русской печатной футуристической книги по праву принадлежит знаменитой пятиугольной книжке Василия Каменского «Танго с коровами», писал Владимир Поляков. – Помещенные в ней «железобетонные» поэмы представили собой качественно новую форму поэтического творчества. Совершенно необычным оказалось уже само их название. Пытаясь разгадать его, С. Комптон остроумно подметила связь между структурой материала, название которого использовано поэтом, и «ячеистой» формой его пятиугольных поэм. Однако известно, что сам  Каменский называл «железобетонными» все  поэмы, включенные в сборник, в том числе и те, которые не  

имели «ячеистой» структуры. Поэтому более точным кажется предположение Ю.А. Молока о том, что Каменский использовал этот термин «по принципу «чужого» слова, как антипод лирического, романтического словаря поэзии» [19]

            Осталось поразмышлять,  какое место занимали они в  арсенале его языковых средств, какую сверхзадачу ставил и решал сам поэт. Анатолий Стригалев называет поэта провозгласителем «Единого Искусства Синтеза», считавшим, что у поэзии, живописи музыки путь один»[20]

            М. Поляков отмечал другую  сторону творческого опыта создания «железобетонных поэм»:

            «Этот блестящий эксперимент имел принципиальное значение в формировании поэтики русских футуристов»[21]

        В наши дни  Пермский краеведческий музей предоставил возможность современному читателю познакомиться с творчеством В. Каменского и его «железобетонными поэмами», издав превосходный иллюстрированный «Ежедневник поэта». А самые дотошные читатели могут принять  участие в «чтении» поэм в Доме – музее поэта в селе  Троица. Такие традиционные ежегодные праздники проводятся в Троице ежегодно,  привлекая большое число туристов не только Пермского края, но и других регионов России.

           Каждая его «железобетонная» поэма – настоящий ребус, загадка, требующая от читателя большой фантазии и воображения, чтобы понять, осмыслить, включая оба полушария мозга. Но поэт не остановился на первых опытах, а продолжал создавать свои поэмы. Они удивляли его друзей, веселили публику, вызывая отторжение у большинства критиков. Ох, уж как они донимали В.Каменского и его друзей – будетлян. Он язвительно называл их «крытиками». Наконец, его прорвало, и он обратился с открытым письмом «О гонении на молодость. К С. Яблоновскому, В. Дорошевичу,, А.Измайлову и другим старым литераторам»:

            «Всей своей раскаленной молодостью, во весь без берегов океанский размах своей души, от глубин огня сердца своего – я спрашиваю Вас, старых литераторов, спрашиваю, как поэт, просто, ясно ,сердечно, по товарищески, как уразуметь, как объяснить, как оправдать Ваше злое отрицательное отношение к нам – молодым, ярким, ищущим, мятущимся, вольным.

            Как понять Ваше презрение к молодости?

            Ведь все, что творилось в жизни великого – творилось молодостью.

            Ведь все, что расцветало – расцветал весной…

         И вот я предлагаю Вам – тем, кто больше всех ругали нас – футуристов, за вольное творчество – не только перестать ругать нас, а определенно, решительно отнестись к нам с доверием и глубоким уважением, как – к достойным, истинным поэтам – пророкам отечества своего…». [22]

           Мне трудно сказать, вразумил ли он своим эмоциональным обращением старых литературных мастеров, но творческая, поистине новаторская работа в эти годы проходила особенно бурно.            

              Весть о начале войны с Германией застает его на Урале, в его любимом «гнезде» - Каменке. Он видит, как уральская деревня провожает мужиков на фронт.  Из столиц приходят вести, что на военную службу мобилизованы В.Маяковский. Б. Лифшиц и другие будетляне. А В. Каменский принимается осуществить свою заветную мечту, написать роман о своем любимом герое Стеньке Разине. Атаман понизовой вольницы жил в его сердце с детских лет. Его стихотворение о понизовой вольнице «Сарынь на кичку!»  родилось в самом начале десятых годов и быстро стало очень популярным. И сам поэт, и его друзья читали стихотворение едва ли не на каждой встрече с жителями многих городов России. И теперь, в суровую годину войны, когда все общество  социально расслоилось, когда коррупция и казнокрадство захлестнули страну, а царское самодержавие утратило   ореол непогрешимости, поэт решил, что пора снова вспомнить о Разине. Несмотря на патриотический угар, захлестнувший журналы и газеты, В. Каменский и его друзья чувствовали и даже предсказывали начало социальных потрясений в обществе. Все говорило о том, что царизм в России был обречен.И это, а также поддержка Д. Бурлюка и В. Хлебникова  воодушевляли В. Каменского в его работе над книгой. К концу 1915 года роман «Стенька Разин» был почти готов. Открывался он кратким, но выразительным посвящением «Великому народу русскому  - его матерый сын». Предисловие автора заканчивалось словами:

            «Я чую, я верю, я жду – скоро грянет победный час – и совершится великое чудо: богатырский Русский Народ, пасхальнозвонными, семицветными радугами раскинет свои вольные дни по Русской Земле и сотворит жизнь, полную невиданно неслыханных чудес.

            Я жду и готовлюсь»[23]

           Книга была издана в Москве и быстро разошлась. А когда автор решил повторить издание, цензура запретила. В журналах и газетах появились первые отклики на книгу. Отдельные критики потребовали для автора участи атамана Разина. Но В.Каменский чувствует себя уверенно, образно говоря, он ловит ветер и слышит время, и работает с утроенной энергией. Одна за другой выходят его новые книги - сборники стихов «Девушки босиком», «Звучаль веснеянки» и, наконец, первая автобиографическая книга «Его – Моя биография Великого Футуриста». Можно сказать, что это была пора высшего духовного подъема поэта, вызванного революционными событиями и социальными переменами в жизни российского государства. Что же хотел сказать своим читателям автор второй своей прозаической книги? Как увидим, он не отказался от привычной роли глашатая толпы, пытаясь достучаться до каждого человека: друзей – писателей, юношей и девушек, видимых чудаков и невидимых читателей:

              «Гениальность этой книги не только в ее сущности и неожиданности, а в том, что книгой – биографией я хочу спасти временно книгу, как официальную форму творческого сообщенья с Вами, хочу показать Живой Смысл напечатанного Слова, хочу убедить Вас по иному взглянуть на книгу и даже невзглянуть, а остро пронзиться счастливыми лучами восходящего Чуда: Книга перестала быть мертвой, Книга встрепенулась, засветилась. Книга поет, зовет, волнует. Книга шелестит крыльями своих страниц, образуя вихрь мыслей, слов, идей, возможностей»[24]

          Как отмечал В. Шаламов в статье о В. Каменском, книга имела сенсационный успех. Тем не менее,  она ни разу не переиздавалась в течение почти столетия. И мне лишь остается, дорогой мой современник, читатель ХХ1 века, попросить тебя взять в руки эту книгу и почувствовать ее живой пульс.

             В 1931 году В. Каменский издаст вторую автобиографическую книгу – «Путь энтузиаста», которая завершалась строками:

« С приходом Октября роль футуризма как литературного течения кончилась – это было ясно. Отныне все переиначилось. Паровоз ленинского напора неотступно двигался к намеченной цели.

Все мы, вкопанные шпалы,

Держим рельсы на груди.

Да здравствует новая жизнь.

На этом кончаю первую часть труда.

Путь энтузиаста продолжается»[xxv]

             Интересно, что хронологически события и в первой, и во второй книге охватывают практически один и тот же период. За исключением последних трех глав в «Пути энтузиаста», где он рассказывает о своей работе после прихода к власти большевиков. Тогда В.Каменскому, как и его друзьям по левому фронту искусств, казалось, что праздник пришел на их улицу, что теперь им дано право осуществлять диктатуру в области культурного строительства. Но претендентов на лидерство оказалось так много, что новая власть сама взялась наводить порядок и в культуре. И для будетлян началась нешуточная борьба за место под солнцем. Не поэтому ли не состоялась обещанная вторая часть труда? Но была написана и вышла в свет в 1940 году книга В. Каменского «Жизнь с Маяковским». И здесь рассказ о своем друге и соратнике Владимире Маяковском автор буквально обрывает 1918 годом.  Словно какое - то  непреодолимое табу не давало ему продолжить повествование об их совместной работе в двадцатые годы.  Он многое мог бы рассказать о своем лучшем друге, Но этот рассказ был бы слишком грустным. Рукопись книги «Жизнь с Маяковским» прочитали многие поэты,  критики, редакторы. По существу это была цензура, после которой автору пришлось сделать существенные сокращения. А если бы В. Каменский попытался разворошить литературный «муравейник», который существовал в обеих столицах в приснопамятные двадцатые годы, книга могла и не увидеть свет. В авторской редакции книга была издана в Перми только в 2014 году

            Но вернемся к первой автобиографической книге поэта, когда автора не стесняли рогатки цензуры, и он мог выразить все, что пожелала его душа.

            «Возможно, что это один из наиболее характерных образцов футуристической прозы, - отмечал критик М. Поляков. - В повествовании переплетаются документы, теоретические рассуждения, лирические пейзажи, подлинные биографические данные и прихотливая их авторская интерпретация»[26]

             В. Каменский пишет, что в его душе самое дорогое, чистое, сокровенное было связано с пристанью на Каме, с Камнем, как называли в старину Урал, с Каменкой, с родной Пермью, где и сегодня трудно найти на прилавках книжных магазинов его стихи или прозу, если даже хорошо поискать.  А ведь мы, пермяки,  в большом долгу перед его светлой памятью  Размер этого предисловия не позволяет мне рассказать о его наиболее романтическом увлечении авиацией. Когда вы придете в Пермский авиационный музей, его директор Галина Олеговна Смагина, наша отважная летчица и рекордсменка мира, освоившая вождение восьми типов воздушных кораблей, расскажет вам, кем был для нее и ее братьев по небу Василий Каменский. Да, он не из первых русских летчиков. Но он был первым, кто полетел в небо за своими песнями, кто окрылил пермяков и Пермь, которая стала  мощным промышленным центром отечественной авиации и космонавтики.

         В.Каменский никогда не отрывался от уральской земли, хотя объездил всю Россию и европейские города. Он здесь черпал и свое поэтическое вдохновение, и уральский говор, и мелодии речных и лесных просторов, которые звучали в его стихах и прозе. Непостижимо, как этот поэт, прозаик и художник во всех значениях этого многоликого слова  до сих пор остается на задворках культурной Перми. Здесь можно привести много объяснений, но оправдания этому нет.

           Одно из объяснений состоит в том, что в период становления советской власти на ее призыв к мастерам культуры к  сотрудничеству откликнулись немногие. Большая часть известных поэтов, писателей, художников и музыкантов оказались в эмиграции. А идеологам «литературы факта» и сонму пролетарских писателей авангардное искусство было не ко двору и даже очень мешало. После отъезда, Д. Бурлюка, ухода из жизни В. Хлебникова, В. Маяковского  В. Каменский оставался одним из «последних могикан», популярным поэтом и драматургом, всегда имевшим широкую читательскую аудиторию, сохранившим  свои творческие позиции будетлянина. В.Каменский  был патриотом уральской земли, всей Страны Советов, радовался успехам и переменам, которые происходили в городе и на селе, посвящал этому свои новые произведения. Одним словом, поэт продолжал бурлить, творить и оставаться «непромокаемым энтузиастом».

         Когда исполнилось 25 лет его творческой деятельности, был создан Общественный  оргкомитет под председательством А.В. Луначарского для чествования юбиляра. Оно проходило в Москве в Большом зале  консерватории  . Собрался весь цвет московской интеллигенции. На сцену поднялся знаменитый тенор И. Козловский и, обращаясь к В.Каменскому, коленопреклоненно спел «Сейте разумное…» и вручил юбиляру четверть вина с надписью «Из нотной библиотеки И.С. Козловского»…

            Накануне праздника юбиляр написал письмо заместителю председателя юбилейного комитета, народному артисту республики Л.В. Собинову, в котором есть такие строки:

            «Мне лично юбилей нужен для того, чтобы на лобном месте общественного внимания заявить во всеуслышание, что я жив-здоров (назло врагам!) до такой творческой степени напряженья, что еще только собираюсь, вооруженный мастерством поэта, дать (хоть сейчас), монументальные вещи, которые лежат ненапечатанными, хотя и читаются в рабочих клубах мастерами чтения и передаются по радио, как произведенья актуального значенья.

            Я рвусь быть услышанным до конца, но мне не дают слова… Судите сами: за мои 15 лет работы Госиздат не издал ни единой моей книги ( подчеркнуто В. Каменским – И.Е), оставив меня в тайге обещаний… И это не «непризнанье», а простое безобразие, за которое никто не отвечает. А я говорю Вам об этом лишь для того, чтобы Вы знали, как нестерпимо труден был весь мой двадцатипятилетний путь мастера-новатора, путь борца за новое искусство».[27]

            Не случайно, что именно в те дни со страниц «Известий» А. В. Луначарский задает тревожный вопрос:

            «Каменского любят, его слушают, читают… Но достаточно ли он оценен? Достаточно ли понято, какого веселого, талантливого, яркого, громозвучного друга-певца имеет в нем наша страна, какого даровитого, бодрого, вдаль зовущего песельника перед рядами нашей общетрудовой армии  имеет она в этом своем сыне?»[28]

            Только сегодня мы можем понять и оценить то беспокойство, которое прозвучало у автора статьи.  Каменскому и следующую четверть века, до конца жизни придется пробиваться «сквозь тернии к звездам», не зная передышки, перенося неимоверные моральные и физические страдания. Уже через год после юбилея, который широко отмечался и в Перми, в конце августа 1934 года в Москве проходил первый съезд советских писателей. Пермский писатель и краевед Владимир Гладышев, многие годы исследующий жизнь и творчество поэта, рассказал о том, почему в списке делегатов не было В. Каменского:

            «В тот период, в преддверии первого съезда Союза советских писателей, на Урал приехала бригада московских литераторов, возглавляемая тов. Ермиловым, критиком, представлявшим оргкомитет по подготовке к съезду. Одновременно проходили выборы делегатов. Сначала в Свердловске, а затем в Перми. Ермилов выступил с докладом перед участниками писательских конференций, после чего резолюция появилась на странице газеты «Звезда». И нигде: ни на конференции, ни в газете – имя Каменского не упоминалось. Не было его и в списках делегатов.

            Глубоко задетый за живое, поэт отреагировал на ермиловский демарш письмом на имя Н.И.Бухарина:

«Дорогой Николай Иванович!

Я нисколько не сомневаюсь в том. Что Ваше будущее слово о сов. литературе будет великолепным словом исторического (значения), как не сомневаюсь и в том, что обо  мне, как писателе, вероятно, ничего сказано не будет.

            По просьбе т. Ермилова в пермской газете «Звезда» была напечатана большая резолюция по докладу Ермилова, где говорится, что на Урале до Окт. Революции знали только двух писателей – Мамина – Сибиряка и Решетникова, а что-де после революции этих писателей стало двадцать. И все фамилии их перечислены, но «герострат» Ермилов мое имя сжег до конца, замолчал меня насмерть и свернулся в Москву…

            Понятно, что особенно горячо реагировала Пермь, ибо Пермь еще за 10 лет  до Окт. Революции, любила меня как поэта, как первого летчика-авиатора (1910-й год), как автора поэмы «Степан Разин» (1912-й год), как лектора по революционной литературе.

            Ко мне, в дер. Троица, где я живу (это около Перми) на днях прибыла делегация молодых литераторов, чтобы выразить возмущение по поводу ермиловского выступления как «представления» совершенно дикого поступка по отношению ко мне»[29]

          Попытка В.Ермилова «замолчать» В.Каменского, на мой взгляд, и была первой волной репрессий  в отношении поэта:  один из предводителей РАПА не мог не знать В. Каменского. Просто он не хотел знать футуриста В. Каменского, друга В. Маяковского, Вс. Мейерхольда. Это выглядело явным сведением счетов.

                В годы репрессий участились нападки на Каменского и в самой Троице, где в тридцатые годы он был кумиром сельского населения. В его честь были названы местный колхоз, школа, клуб. По Каме и Волге ходил пароход «Василий  Каменский». А вот когда на одном из собраний Троицкой парторганизации В. Каменского, который не был членом партии, а только сочувствующим,  обвинили в связи с троцкистами, отношение к нему резко изменилось. Вызывали поэта и в местное отделение народного комиссариата внутренних дел, видимо, хорошо проработали. Вернулся он оттуда очень молчаливым.

              Сейчас трудно сказать, что спасло поэта от дальнейшего преследования: награждение в числе других писателей орденом «Знак Почета» (1939 год) заступничество «сверху» или коварная болезнь ног,  которая привела к их ампутации.  В эти годы он реже выезжал из Троицы, меньше выступал, меньше принимал гостей. Спасала только работа.  В годы войны он написал поэму «Партизаны», либретто  оперы М. Коваля «Емельян Пугачев», драматическую поэму и на ее основе либретто новой оперы «Ермак Тимофеевич». Венцом этой духовной, поистине героической работы на пределе физических сил стало награждение поэта в 1944 году (год его 60-летия!) орденом Трудового Красного Знамени. В переписке со своими друзьями и близкими поэт сам рассказал, как он работал в последние годы, чего ему стоила каждая новая строка. Письма, дневники поэта опубликованы в Перми и доступны даже рядовому читателю. И вот после этого его земляк, писатель нового поколения А.Иванов ничтоже сумняшеся вынес ему приговор:

            «Каменский – миф Перми… А реальный Каменский десятилетиями гнил заживо в своей Троице, когда остался без энергетической подпитки и увидел себя трезво: без таланта, без шумных друзей, без свободы, без семьи. Он уже давно не барахтался в полынье, а безвозвратно утонул». [30]

            Такие измышления не имеют ничего общего с истиной, но вредны тем, что гасят интерес к творчеству и личности поэта.

          А творчество, жизнь и судьба  В. Каменского по-прежнему привлекают пристальное внимание собратьев по перу, литературоведов и просто читателей. Оценка его творчества весьма неоднозначна. В 2000 году в Перми  вышла в свет книга литературоведа, профессора Пермского государственного научно-исследовательского университета  Владимира Абашева «Пермь как текст (Пермь в русской культуре и литературе ХХ века)». В этом интересном исследовании есть глава «Василий Каменский. Пермский текст и проблема авторской идентичности». Подчеркивая роль Каменского, как культурного героя пермского текста, автор пишет:

           «Литературная репутация Каменского зиждилась отнюдь не на литературном качестве созданных им произведений. Как литератор он был всего лишь одаренным дилетантом, что совсем не исключало отдельных художественных удач, о которых мы говорили…

        Во всяком случае, очевидно, что Каменский не «поэт» в том смысле, в каком «поэтами» мы называем Маяковского, Хлебникова, Северянина или даже Крученых, и поэтому бесперспективно искать генеративные структуры его воображения в собственных стихах. Его стихи глубоко вторичны в том смысле, что они лишь производны от автобиографического дискурса, образующего главное речевое тело творчества Каменского, в котором и реализуется центр его творческой активности. Стихи ему  подчинены. Это спонтанные записи на полях его автобиографической прозы. Именно автобиографическая проза образует подлинный центр литературного наследия».[31]

              С этим выводом трудно согласиться. Да, автобиографические книги В. Каменского заслуживают внимания не только литературоведов, но и широкого читателя. Его книги «Его – Моя биография Великого Футуриста», «Путь энтузиаста». «Жизнь с Маяковским» - увлекательное чтение. Но и поэзия В. Каменского, на наш взгляд. – самобытная, неповторимая страница русской культуры  первых десятилетий прошлого века. Достаточно взять в руки любой сборник стихотворений и поэм Василия Каменского и прочитать хотя бы эти чеканные строки:

                                  Черная чертова ночь

                                  Багровеет окровавленным заревом.

                                  Дымно. Ой, горячо!

                                  Ой!

Ишь, во всю силушку-мочь

                                  Жарит жарное жарево

 сам Пугачев…

                 Неужели это просто запись на полях автобиографической книги? И разве справедливо отказывать поэту в богоданном даре, который признавали в нем Н. Гумилев, В. Маяковский, Б. Слуцкий. С. Васильев и другие.

                 Главу о Каменском В. Абашев заканчивает словами:

               «Каменский первым программно сделал пермский текст основой персональной автоидентичности, ощутив свою личную связь с Камой, Камнем, как онтологию собственной жизни…  Непреходящая заслуга Каменского в локальном контексте состоит в том, что вслед за Уралом он ввел в топику русской культуры Каму и Пермь как самостоятельные поэтические реальности.

             Другой важнейший аспект отношений Каменского с его локусом рождения состоял в том, что он первый сопоставил свою жизнь с Пермью как личностью  и сюжет своего соперничества с городом сделал сюжетом творчества. В этом смысле Виталий Кальпиди и поэты 1980-х годов пошли по пути, проложенному Каменским.

                Однако в советскую эпоху наследие Каменского в целом было освоено поверхностно. Советская культура оказалась невосприимчивой к глубинным аспектам его личностных и персонализированных отношений с родным краем, ограничившись внешним культом его имени».[32]

              В  статье В. Абашева меня привлекла его мысль, что В. Каменский изображал  свою жизнь в терминах и символах перманентной смерти – воскресения и постоянного возврата к своим юности, детству.  Об этих воскрешениях (падение с балкона  в детстве, уход из городской жизни, новая страница в биографии  после падении с аэроплана)  вы прочитаете в книге. Возвращая современному читателю первую автобиографическую книгу  В.  Каменского, мы воскрешаем интерес и к самому легендарному уральцу, и к его творчеству.

« Я всегда готов на каторгу за спасенье Поэта, - написал он на одной из первых страниц.

                   Голубится голубь веющий

                   Над  моей избой

                   Благослови Аминь алеющий –

                   Святой разбой.

    Он мне написал эту молитву и я понял ее по своему. Во имя Истины я совершил ряд святых разбоев и в моей душе нет капли раскаяния, напротив – я горд за Молодость, за смелость, за жест решенья, за Него, за счастье быть названным друзьями:

- Святой разбойник».[33]

         Не знаю, святым или не очень святым разбойником был наш  земляк: время все расставит по местам. Но имя Василия Каменского навсегда вписано в историю русской культуры Серебряного века и мирового авангардного течения в литературе и живописи. И. Бродский говорил, что поэзия  - это видовая мечта человечества. В. Каменский говорил стихами, пел стихами и жил стихами:

Урал! Урал! 
Вот скажешь это слово -
Как будто праздником
Оденешь жизнь свою,
И хочется запеть и снова
Петь. И вот пою, пою,
Как птица.
И не могу не петь.
И так все годы -
Напролет полвека.
             Вспомним, как  часто критиковали В. Каменского: стихи декларативны, проза слабая, а пьесы требуют отделки. Ну, что тут поделаешь, если он был величайшим экспериментатором в каждой своей книге, в каждом произведении. Вся жизнь его была  непрерывным экспериментом, который вряд ли кому удастся повторить. Обращаясь к поэзии,  он в каждой букве видел вселенную и пытался прокатиться по ней, как по Млечному пути. Правда, он умел хорошо делать и другое: охотиться, ходить с рогатиной на медведя или слушать лесных птиц, ловить щук, растить цветы, летать на аэроплане и готовиться к полету на Луну, любить женщин и прощать ближних. Не зря он носил имя будетлянин – человек, который еще будет. Потому и назвали его сегодня Человеком Эпохи Возрождения. Он просыпается в каждом из нас: в пермском арт-художнике Александре Жуневе, который вынес свое искусство на улицы Перми. Москвы и других городов,  в каждом летчике, в юном создании, впервые взявшему в руки перо или кисть….           

          Стихи В. Каменского, его легендарная биография  близки творческой молодежи наших дней. Его лучшие произведения остаются неисчерпаемой поэтической лабораторией для многих юных пермяков, прошедших школу поэтического мастерства в литературном объединении «Тропа», в творческом коллективе гимназии № 4 имени братьев Каменских. Юные поэты постоянно выезжают в Троицу, в Дом – музей В. Каменского, участвуют во всех литературных праздниках, снялись в документальном фильме «Берег Каменского».  В Сылвенском  поселении много лет работает поэтическое объединение « Край малахитовый». Стихи его участников звучат на всех литературных вечерах.              В 2015 году  Дом – музей В.В. Каменского посетили более пяти тысяч россиян

         Молодежным литературным объединением  «Тропа» больше двадцати лет руководит известны. в России поэт Федор Востриков, посвятивший В.Каменскому проникновенные строки:

…Не стал поэт лихим изгоем –

Он выжил в злые времена.

И приняла в свои покои

Его стихийная страна.

Поныне он стихами вьюжит,

Тайгой уральскою дыша.

Над Камой чайкой снежной кружит

Его мятежная душа.

               Сбываются слова В. Маяковского, что футуризм, как стратегическое направление в искусстве, разольется по стране наводнением.

           В 2009 году в Москве, в Государственном музее изобразительных искусств им. А.С.Пушкина состоялась прекрасная  выставка «Футуризм – радикальная революция. Италия – Россия. К 100-летию художественного движения». Открывая выставку, доктор искусствоведения, ведущий телепрограмму «Культурная революция»,  М. Швыдкой сказал:

              «Я рад приветствовать открытие в Москве такой знаковой выставки.  Этот   проект посвящен столетию публикации первого манифеста футуризма. Одного из самых смелых и решительных направлений в искусстве ХХ столетия. Своей «открытостью», устремленностью в будущее футуризм определил место искусства в современном социуме. Преодолев границы догматических канонов, эти художники смело вторгались во все сферы деятельности человека, выражая стремительный дух ХХ века. Во многом благодаря их дерзкому вызову и появился тот сложный многополярный феномен, который мы называем «современным искусством».[xxxiv]

                Отдавая должное первопроходцам, М. Швыдкой говорил и о Василии Каменском

           Так что дерзайте,  юные поэты. художники, музыканты – настоящие и будущие композиторы стихии. Так жил и творил  Василий Каменский. И все это вы прочитаете в книге « Его – Моя биография Великого Футуриста».  Она выходит в авторской редакции  принтерном исполнении.

           Иван Ежиков

 

 При перепечатке рукописи  нужно обязательно сделать примечание: книга печатается с  сохранением авторского стиля, без каких –либо изменений в орфографии и синтаксизе текста.

 

 

[1]  Каменский В. Его – Моя биография Великого футуриста».Типография Т.М. Дортман.М. 1918. С. 152,153.

[2] РГАЛИ, ф.1497,д.168,лл.8.8/1.

[2] Маринетти. Первый манифест футуризма. Сб. « Футуризм. Радикальная революция. Италия – Россия».  Изд-во «Красная площадь». М. 2008. С.31

[4] Футуризм. Радикальная революция. Италия –Россия», с. 180.

[5]  Там же,с.183

[6] Футуризм. Радикальная революция. Италия –Россия», с.144.

[7] Колачковска А. «Чурлю – журль» - поэтика солнечного языка Василия Каменского и лучистские композиции Михаила Ларионова (к вопросу о мотиве солнцеборчества в мифологии русского авангарда). Материалы научно-практической конференции «В.В.Каменский в культурном пространстве ХХ века» Пермь. 2006. С.14,15.

[8] Там же. С.16.

[9] Об этом можно прочитать в книге автора этих строк  «Неизвестный Каменский. По страницам дневников и писем поэта» (Пермь, 2011)

[10]  Бескин О.«Критически – дружески, а не «юбилейно» о поэтическом творчестве В.В. Каменского". //Литературная газета – 1933 – 29 марта.

[11]  Асеев Н. Поэт живой речи. // Вечерняя Москва,- 1933 – 24 марта.

[12]  Луначарский А. Каменский В.В. К 25-летию литературной деятельности. // «Известия»- 1933 -  26 марта.

[13]  Там же.

[14]  Манифест Летучей федерации футуристов.// Сб..«Русский футуризм». Полиграф. Санкт – Петербург. 2009. С.103.104

[15] Маяковский В. Капля дегтя.  «Речь, которая будет произнесена при первом удобном случае» // Сб.«Русский футуризм». Полиграф. Санкт – Петербург. 2009. С.101

[16] Степанов Н. Василий Каменский. // Сб. «Василий Каменский. Стихотворения и поэмы». М.- Л. «Советский писатель». 1966. С. 41.

[17] Шаламов В. Т. Собр. Соч. в 6 т.Т.5: Эссе и заметки. Записные книжки 1954 -1979.- М.,2005. С. 211 -223.

[18] Бурлюк Д. Лестница лет моих. Автобиографический конспект Отца Российского Футуризма Давида Бурлюка. М. Арт студия «Статус Дизайн». 2009. С. 17.

[19] Поляков М. Футуристическая книга. // Сб. « Футуризм. Радикальная революция. Италия – Россия». Изд-во «Красная площадь». М. 2008. С.194.

[20] Стригалев А.Картины, «стихокартины» и «железобетонные поэмы» Василия Каменского // «Вопросы искусствознания. М.1995. № 1-2/95. С.509.

[21]  Поляков М. Василий Каменский и русский футуризм.// цит. по книге: «Василий Каменский. Составление и статья М.Я. Полякова. М.,»Книга». 1990. С.579.

[22] Каменский В. О гонении на молодость. //Журнал журналов. № 2. -1915 -С.17

[23] Василий Каменский. Сб. стихотворений и прозы. М. «Книга».!990. с.6.

[24]  Каменский В. Его – Моя биография Великого футуриста».Типография Т.М. Дортман.М. 1918. С.9.

[25] Каменский В. Путь энтузиаста. Пермь Изд-во «Пушка».2011. С. 231ё

[26] Поляков М. Василий Каменский и русский футуризм. Цит. по книге «Василий Каменский. М. «Книга».1990.с. 588.

[27] Ежиков И. Из «архивов бытия» // Вечерняя Пермь. -1984 – 10 апр.

[28] А. Луначарский.. Каменский В.В. К 25-летию литературной деятельности. «Известия». -1933 - 26 марта.

[29] ГладышевВ. «Меня «замолчали» насмерть…». // Российская газета.- 2002 – 6 сент.

[30] Иванов А. Гладиаторы быта. //  «Новый компаньон». – 2005 – 9 июля

[31] Абашев В. Василий Каменский. Пермский текст и проблема авторской идентичности. // Пермь как текст. Пермь. 2000. С. 151.156

[32]  Там же, с.198,199

[33]   Каменский В. Его – Моя биография Великого футуриста».Типография Т.М. Дортман.М. 1918. С. 19. Сб. « Футуризм. Радикальная революция. Италия – Россия».   Изд-во «Красная площадь». М. 2008. С.31

Сб. « Футуризм. Радикальная революция. Италия – Россия».   Изд-во «Красная площадь». М. 2008. С.31

[34] Сб..«Русский футуризм». Полиграф. Санкт – Петербург. 2009. С.8

Свистунов Петр Николаевич

         В книге «Очерки истории Пермского края и села Краснослудского с храмом в честь Вознесения Господня» есть глава «Архитектор И.И. Свиязев». При написании этой главы, в интернете при описании жизнедеятельности Свиязева И.И. я, вдруг нахожу его портрет. Не проверив достоверность информации,  я скачал его и поместил для наглядности в свою книгу. Вышла досадная ошибка, это оказался портрет декабриста Свистунова Петра Николаевича (1803-1889). Этот портрет находится в Эрмитаже.

         Кто же такой Свистунов Петр Николаевич? Согласно моим запоздалым исследованиям Свистунов П.Н., член северного и южного обществ, воспитывался в иезуитском пансионе и пажеском корпусе, корнет Кавалергатского полка. За причастность к обществу  «Союза благоденствия» и выступление на Сенатской площади 14 декабря 1825 года.  В числе 121 сосланных в Сибирь на каторгу или  поселения оказался и Свистунов П.Н.  Каторгу он отбывал в Чите и Петропавловском заводе. В 1837 году на поселении в кургане, с 1841 году в Тобольске, где разрешено служить. С 1857 года в Москве, затем в Калуге. С 1863 по 1889 год жил в Москве, где и умер в возрасте 86 лет.

        Портрет Свистунова Петра Николаевича выполнен акварелью Н.А. Бестужевым в 1836 году. Сзади на портрете вензель «Н.Б».

 

Источники:

Зильбернштейн И.С., Москва, 1888 г. «Изобразительное искусство «Художник - декабрист Николай Бестужев» стр.305.

 Собрание Эрмитажа «Декабристы в изобразительном искусстве». Москва 1990 г стр. 201.

Гранитная глыба

    Весной этого года энтузиасты, объединенные в клуб «Пермский краевед»,проводили  экскурсию по Кировскому  району. Сбор был назначен на площади перед бывшим кинотеатром  «Экран», и представители других районов Перми  заинтересовались скульптурой, стоящей  перед зданием политехнического института – изрядной гранитной глыбой  с  двумя головами сверху. Выяснилась странная картина – никто из закамских участников экскурсии ничего не знал о  происхождении глыбы. Более того, не знали ни сотрудники института, ни чиновники из отдела культуры  администрации района. Занятная ситуация, особенно потому, что  Пермь вообще бедна памятниками по сравнению с  Екатеринбургом или Казанью, а гранитных памятников в Закамске всего два – Ленин у проходной бывшего судозавода  и вот эта скульптура. Вроде бы каждая должна быть «знаменита».

    Пришлось «копать» самому. Вот что удалось узнать с помощью искусствоведа Ольги Клименской и сотрудников   муниципального учреждения  «Городской центр охраны памятников», на балансе которого и стоит  эта глыба ценой    95 тысяч рублей.  Памятник называется «Философский камень». Он изваян в 2003 году нижнетагильским  скульптором  Владимиром Павленко на всероссийском конкурсе скульптур из гранита, который проводил в Перми  фонд скульпторов России «Единение». Авторское название монумента «Кирилл и Мефодий», в память славянских просветителей, приучавших наших предков к христианству и подарившим нам нашу письменность, кириллицу, которой мы отличаемся от остального европейского мира, пишущем на латинице.

    Скульптуры, изваянные на конкурсе, авторы могли сохранить за собой, если оплачивали стоимость материала, предоставленного для работы.  В. Павленко, видимо, не заинтересовался такой возможностью, и глыба осталась в муниципальной собственности Перми. А вот почему для нее выбрали это место—площадку перед зданием политехнического института—это  остается неясным. Время, как и природа, быстро стирают следы деятельности человека. А пока не забылась информация  о названии памятника и скульпторе, надо бы дополнить монумент соответствующей табличкой.  Я озвучил такое предложение в Центр охраны памятников. Беседовавший со мной сотрудник согласился с ним и сказал, что Центр запросит необходимые деньги  в бюджете 2017 года.

       Р. Ласкаржевский 

Чьи мы?

                  В память о Лидии Витальевне Мишлановой, ушедшей в мир иной в этом году, мы выкладываем на наш сайт   ее       последнюю книгу - "Чьи мы?"  Лишь немногие из краеведов, журналистов были участниками двух ее презентаций, прошедших в Доме журналиста и в Горьковке. Поверьте, книга заслуживает внимательного прочтения...

/Data/Sites/36/мишлановалв-чьи-мы.pdf

ПЕРВОПРОХОДЦЫ

В.Ф.Гладышев, председатель Пермского общества (клуба) краеведов, член Союза писателей России – Тезисы выступления на конференции в Осе, октябрь 2016 г.

 

«ВЕКА УЖ, ВИДНО, ДОРИСУЮТ НЕДОРИСОВАННЫЙ ПОРТРЕТ…»

ПЕРВОПРОХОДЦЫ. ДВЕ СУДЬБЫ: ПУТЕШЕСТВЕННИК ВИТУС БЕРИНГ И ХУДОЖНИК НИКОЛАЙ ЗАРУБИН

Озерные холсты, прохладное свеченье,

Тихонько подойти и покрошить печенья

Всем тем, кто здесь живет - от Камы до Алтая,

Переплывая смерть и музыку латая…

Под Пермью низкий звук и длинные пустоты,

Подземная пчела там заполняет соты,

Там время копится, к зиме загустевая,

И дремлет тело живописца Николая.

Успеть бы к осени добраться до постоя,

Где бирюзовый свет и облако густое,

И в том свету, подъятом, как акрополь,

Поесть окрошки, пахнущей укропом.

Вячеслав Раков

 

По странному стечению обстоятельств эти два имени – Беринг и Зарубин – сошлись в одном городке. Их имена стали часто вспоминать в Осе в ХХI веке – с переменной частотой, в знак благодарности за тот след на земле, оставленный ими потомкам. Сначала казалось, что эта их «встреча» - случайность. Но если вдуматься в логику их жизни, в «дорожную карту» каждого, то можно увидеть и проследить неудержимую логику, нить судьбы, ведущую  к открытию.

Оба эти человека, живших в разные столетия, были первопроходцами в жизни – по своему характеру, по определению. Есть такой тип личности человеческой, редкий и драгоценный.

Невольно вспоминается строка поэта: «Века уж видно дорисуют недорисованный портрет» (В.Маяковский). Теперь многое становится по своим местам. Вспомнив великого путешественника (не без активного вмешательства известного культуртрегера и издателя Ильдара Маматова), мы с удивлением узнали, что с детства принимали за Витуса Беринга не того человека (подлинный портрет его обнаружен недавно, об этом ниже). *

Примерно та же картина вырисовывается и в случае с нашим современником – художником Николаем Зарубиным (1948-1998). Рано уйдя из жизни, он так и не был до конца узнан, его оригинальное художественное, философское наследие еще хранится большей частью втуне. Пожалуй, только жители Осы   могут рассказать о пермском живописце более подробно, нежели другие. Потому что Осинская природная диорама, творение Н.Зарубина, стала подлинной местной достопримечательностью. И памятник экспедициям Беринга, и художественный гимн  осинской природе – две непременные составляющие  брэнда исторического города.

ххх

Художник «НЗ»  отбыл в горние пределы внезапно. В пятьдесят лет.  Исчез, резко оборвав все контакты с этим миром. Собственно, Николай  каждый год ездил в свою горную обитель, на Алтай - к родителям. Но ведь возвращался, каждый раз привозя деревенские деликатесы, травки и непременно сальцо, и тогда мы попивали крепкий чаек в мастерской, закусывая под интересный разговор. Теперь его нет рядом, и сознание диктует подкорке свои видеоподсказки. Она, жизнь подкорки, похоже, также  сближала нас.

Однажды Николай сказал мне в мастерской (еще в той, старой, похожей на пропахший красками школьный пенал): «Хочу порисовать свои сны...»  Он рассказывал, проговаривал некоторые, наиболее поразившие его сновидения. Верный своему аналитическому методу, оценивал все с научной точки зрения. «Никогда не ставь будильник, - сказал он как-то, - от резкого прерывания сновидения истощается наша нервная система...» Показывая новые работы, он проверял по реакции зрителя, доходит ли метафорика картины, и, наверно, изучал также то, кому она доступна.

Не каждый видел, например, в его автопортретной работе «Сон» крылья вспорхнувшей бабочки. Одно крыло захватывает купающихся мальчишек, беззаботных сыновей-наследников, другое - прекрасную женщину, воплощение материнского начала. Все это привиделось бородатому художнику, прикорнувшему на берегу реки жизни, среди корней, под густыми синими кущами. От картины веет сказовостью, былинностью. Бередит она душу потому, что бородач здесь - словно в коротком забытьи, потому что поза его, полулежащего, явно не для богатырского сна, а больше для наблюдения внутренним зрением. Как гоголевский Вий, он видит глубже и дальше всех.

На эту тему интересны мысли известного культуролога кандидата исторических наук Вячеслава Ракова, который хорошо знал художника:

«Я вспоминаю, как Николай Александрович с энтузиазмом рассказывал, что под Пермью залегает колоссальный соляной куб, форсирующий энергетические потоки и направляющий их вверх, к городу. Такая подпитка, считал Зарубин, делает Пермь уникальным местом, она может благотворно сказаться на горожанах при условии, что они будут открыты восходящим снизу силам. Вероятно, многие улыбнутся, но, как уже отмечалось, вымысел вымыслу рознь. Опережающий жизнь творческий "вымысел" в конечном счете моделирует эту самую жизнь. Один из московских искусствоведов назвал Зарубина пассионарием - то есть человеком усилия, реально меняющим жизнь. И это очень точное его определение...»

На фоне пермской живописи 90-х художественное мифопюрчество Николая Зарубина выглядит странным и одиноким, но оно органично вливается в традиции русского искусства и рус­ской культуры в целом, обычно тяготевшей к широкому синтезу, а не к узкой специализации.

Несколько штрихов к творческой биографии художника. Родился 13 февраля 1948 г. в селе Новичиха Алтайского края. 1970-75. - учёба в МГПИ им. Ленина на художественно-графическом факультете. Дипломная работа - картина «Возвращение» (руководитель Строганов Б. И.). Учился живописи у преподавателей: Дрезниной В. А.: Ефанова В. П., Серова А. М. В 1976 г. направлен в г. Пермь для преподавания рисунка и живописи в художественно-педагогическом училище № 4 Начал участвовать в областных выставках. В 1980-82 гг преподавал в художественной школе № 1 г. Перми. В 1983 г. начал работать в ПХПМ художественного фонда РСФСР.

 

В соавторстве с женой Л. Зарубиной выполнил ряд экологических природных диорам:  «Лунежские горы» г. Добрянка Пермской области (1985),  «На Камском водохранилище», г. Пермь (1986). Диорама «Природа Осинского края», г. Оса (1989) включена в республиканский туристический маршрут «Каменный пояс», как самая крупная из природных диорам России (размер холста 144 кв. м). Экологическая диорама г. Краснокамска (1992) размер холста 84 кв. м) показана в передаче Российского телевидения «Человек размышляющий»

 

Персональные  выставки: в ДК им. Ленина, г. Пермь (1987); в Доме архитектора г. Перми, выставка организован Пермской государственной художественной галереей (1991);  в ДК профсоюзов, г. Пермь (1992);  в зале Гостиной дома С. П. Дягилева, г. Пермь (1993).

 

В 1991 г. участвует в VII  выставке художников Урала, г. Курган (с картинами  «Бык и ласточки», «Ефросинья Порфирьевна»). В 1994-96- участие в цикле выставок «Дом. Храм. Семья»; Выставка трех художников «Вход» (Н.Зарубин, В. Сёмочкин, В. Смирнов), Муниципальный выставочный зал, г. Пермь.

В 1995 г. был принят в Союз художников РСФСР.

1997 - VII-я Региональная выставка «Урал», г. Уфа («Неожиданный дождь», «Сказ о Золотой Бабе»). В том же 97 –м – участвует в  Днях культуры Пермской области и Коми-пермяцкого автономного Округа в Москве», г. Москва, Манежная площадь (10 работ).

1998- цикл выставок «На пороге III тысячелетия», Муниципальный выставочный зал, г. Пермь. IX-я Всероссийская выставка художников «Россия», г. Москва.

Умер 9 июня 1998 г. На следующий год триумфально прошла  его персональная выставка «Девять лет полёта» (в Муниципальном выставочном зале, г. Пермь). В 2000-м - X Всероссийская художественная выставка «Имени Твоему», посвященная 2000-летию Рождества Христова, г. Москва (картина «Земное воплощение»). Спустя год состоялась выставка семьи художника «Июнь-диез» в пермском Доме художника. С того же года открыта постоянно действующая персональная экспозиция в зале Дома-музея им. С. П. Дягилева. 

В 2003 г. прошла персональная выставка Н.Зарубина «Земное воплощение» (в Муниципальном выставочном зале г. Перми).  В 2005 году вышел в свет альбом, посвященный его жизни и творчеству.**

 

Вспоминается случай. Один из местных банков отказывался возвратить художнику три его работы, которые прокатывала  прогоревшая уже к тому времени фирма. Ситуация сложная: автора подставили, его ограбили.

«Все, уплыли твои работы, старина!» - сочувственно «успокоил»  коллега. И тогда Николай сколотил, как мы шутили потом, группу захвата: к делу подключились его приятели - депутат, журналист и даже человек в погонах (пришлось тряхнуть стариной)! Решил "просто побеседовать" с президентом. И ведь сработал психологический прием, проникся нувориш состоянием бедного автора. А может, повлиял аргумент из уст нашего начальника, который веско сказал банкиру:

-Представьте, что  вы купили машину, а она оказалась краденая - у вас же ее отберут по закону! Так и здесь: картины не ваши.

В этой щекотливой ситуации в нашем друге-художнике взыграло чувство собственного достоинства - чувство собственности и достоинства, переводя на современный язык. Тогда все закончилось успешно, пронесло. Спустя года четыре после той блестящей операции художника вновь ограбят (а картины его пользовались, однако, спросом!) Его вынесет на самое острие атаки культурной мафии, и он сразится с ней. Почти в одиночку, потому что время романтических «групп захвата» уже миновало. Николай  получал угрозы от одного крутого «мецената», внаглую требовавшего его картину.

Художник много  дарил  своих работ, но здесь уступать совсем не хотел...

 

У художника был надежный тыл – прекрасный тыл в лице его соратницы и жены Людмилы. Она помогала мужу, вместе с сыном Дмитрием, и  в создании Осинской диорамы. Мы всегда любовались, глядя на эту семейную пару - самую красивую и гармоничную пару города. Жена Николая, красавица-певунья, сама неплохая художница, бесспорно признавала его лидирующую роль в тандеме, их союз все вынес, выдержал многие испытания, прежде всего -бедностью. Периоды, когда ничего не удавалось продать, случались довольно затяжными. У них часто не было денег даже на абонемент, ходили пешком через весь город. Но они ходили в театр (по  приглашениям), они старались не пропускать ни одной встречи с литераторами, гостями  Дома Смышляева...

 

Вот когда он  взялся выполнить  диораму, с ним произошло нечто необычное… Николай к любому заказу относился очень ответственно, увлекся и здесь. Работал до изнеможения. Вечером он вдруг увидел светящийся объект в небе, от которого исходили лучи (он потом не раз воспроизведет эти необычные эффекты в своих работах). Выйдя на берег реки, он увидел вдруг незнакомого мужчину в серебристой одежде, который через несколько минут исчез неведомо куда. И еще был голос. Когда художник сидел в своей мастерской, в разодранном кресле, устав от бесконечных поисков точных соответствий, мыслеформ, кто-то как будто сказал ему:

«Вот так и продолжай писать, не сходи с этого пути. Это твое».

-А может, просто закимарил от усталости, и все мне почудилось, - сказал мне тогда Николай с мягкой улыбкой.

Но странное дело: с этим событием совпадает резкое изменение его пластического языка, именно в ту пору родились у него картины,  которые составили вскоре его первую персоналку. О той выставке в городе пошел шумок. Поседел он тоже как-то враз, в свои сорок с хвостиком, и своей крупной кудлатой головой светился теперь издалека.

...Уже после ухода художника нашли еще одну его картину. Большого размера, написана в ранней манере, уже почти забытой им и нами. Сюжет: три девушки стоят на высокой конструкции на берегу, и ветер красиво развевает их одеяния, ракурс снизу, треугольная композиция, четкая, фигуративная живопись.

- ...Состояние работы плохое, - говорит искусствовед председателю правления СХ. - Полотно отсырело, провисло, отпадение красочного слоя... где они прятали, варвары! Я помню, он писал ее для выставки.

-Так Нина Васильевна, вы же знаете, в каких мы условиях работаем, все ж разваливается! - оправдывается, как маленький, председатель.

И ведь потом я вспомнил, как Николай сидит на лестнице перед этой работой, в темной рубахе, в стоптанных кроссовках, -  забыв про все, вдохновенно прописывает девичью фигуру...

Жена его подтвердила: у мужа действительно был такой замысел, доведенный до эскиза, - картина на тему ее трех возрастов. В юности, в расцвете лет и в старости.

 

...Еще сюжет. Сначала, в первом варианте, это был Бог, его ступня, я это помню отчетливо. Потому что спросил еще у автора: «Сколько же  у него подошв, или это  сандалет?»

Пятка у Спасителя  с толстой кожей, видно было: изрядно походил босиком, сбил себе  ноги. А, так я сейчас узнаю, с кого он срисовал!

«Нет, что-то непохоже...» - говорю я, пытаясь  заглянуть через плечо работающего художника. А потом вижу эскиз, карандашную сетку с прорисованной убегающей фигурой и женщиной-богиней...

Помню только, я покритиковал первый вариант работы, когда автор прорисовывал в ступне ноги быстро уходящей натуры еще и контуры зародыша, то есть - истоки человеческого существования. Мысль великая, но так трудно ее изобразить, выразить!

«Несколько напоминает разбитую глазунью, или раздавленного цыпленка, это уже перегруз, мне кажется», - сказал я.

Художник промолчал. А после я увидел на выставке другой вариант этой картины, никакого «раздавленного зародыша» там уже не угадывалось. Это была мощная, вдохновенная работа, и по мысли, и по исполнению. Он был, Спаситель, его след «прочитывается» в этом мире, присутствие Создателя ощутимо!

Автор картины словно провел божественную дактилоскопию - и... ушел вслед за Ним, увлеченный, вовлеченный в стремительный поиск истины. След в след...

Один студент, потрясенный всем увиденным на персональной выставке Николая, написал, что благодаря художнику он словно воочию прорвался за стену сна. Всего этого нет в реальности, и именно это представляет интерес. И парень уверовал в то, что люди в будущем перестанут стандартизировать свои мозги...

«Космос - это совсем  рядом, наш разум, возможно, и есть его частица, направленная на воспитание нового человека ...»

Был у Николая еще один  «Портрет Анны Ахматовой», который он изрезал, уничтожил. А тот вариант мне нравился, даже больше нового версии. Впрочем, Анна Андреевна про тот вариант, конечно, тоже знала. Ведь в том измерении она встречается с художником. Он зачем-то назвал портрет строчками из ее стихотворения: «Но я предупреждаю вас, что я живу в последний раз...»

С его уходом отлетела  в неизвестные дали и сказочная бабочка из его собственного сна. Мы несли однажды эту работу – большая,  в трамвай не входила, пришлось «пешкарусом», вдвоем. Встречный люд оглядывался на нас, любопытствуя. Дул сильный ветер, иной paз он натягивал полотно так, что, казалось, еще миг - и взлетим, как на планере...

 

*В 1874 году представители Российско-Американской компании поставили деревянный крест примерно на том месте, где предположительно должна была находиться могила великого мореплавателя. Позднее местные исследователи установили нынешний памятник — два наложенных друг на друга каменных прямоугольника, покрытые сверху чугунной плитой. Надгробие венчает железный крест высотой 3,5 м.

В 1991 году отмечалось 250-летие плавания Беринга и Чирикова к северо-западному побережью Америки. Международное общество «Подводный мир» и клуб «Приключение» Дмитрия Шпаро совместно с Институтом археологии Академии наук СССР организовали экспедицию на остров Беринга с привлечением датских исследователей. Одновременно обществом «Память Балтики» был сформирован подводно-археологический отряд. Основными задачами экспедиции стало комплексное изучение и сохранение историко-культурного наследия Командорских островов, поиск могилы Беринга, подводно-археологические работы по поиску якорей пакетбота «Св. Пётр» в бухте Командор.

Экспедиция обнаружила могилы Витуса Беринга и ещё пятерых моряков. Останки перевезли в Москву, где их исследовали судебные медики, которым удалось реконструировать внешность Беринга. Как установили датские и российские историки, канонический портрет командора Витуса Беринга, публикуемый во всех учебниках и справочниках, на самом деле принадлежит его родному дяде — полному тёзке мореплавателя, придворному датскому поэту, в честь которого Витус и получил своё имя. На зубах Беринга не было обнаружено следов цинги, что позволило сделать предположение о том, что Беринг умер от какой-то иной болезни. На следующий год останки мореплавателя были возвращены в погребение на Командорских островах и перезахоронены.

**Николай Зарубин. Живопись. Визуализация философско-этических представлений о мироздании. (Составители Л.Зарубина, Дм.Землянин (Зарубин).

 

О Дмитрии Николаевиче Гардинге

           Статья Пермского краеведа Сергея Пирожкова, которая стала итогом полугодового исследования автора, посвящена Дмитрию Николаевичу Гардингу. Талантливый инженер в своё время выбрал место для постройки и был автором проекта строительства Камского целлюлозно-бумажного комбината, который по масштабам производства стал самым крупным в Европе  и именно с него началось основание города Краснокамска.

http://krasnokamsk.ru/Novosti/Novosti/2016/02/05/59636

                                   

                                                                     О ДМИТРИИ НИКОЛАЕВИЧЕ ГАРДИНГЕ

                                                                                  Моей жене Валентине,

                                                                                терпеливо относящейся к моим «зависаниям»

                                                                                 в библиотеках, архивах и Интернете.

   «Платон мне друг, но истина дороже» - это крылатое выражение пришло мне на ум, когда я решил написать эти записки. Интересуясь историей Краснокамска, я находил дважды изданную статью уважаемого преподавателя истории, краеведа, основателя и председателя Краснокамского общества российских немцев «Возрождение» Петра Петровича Петерса. Вот уже четыре года, как он ушёл из жизни. К сожалению, я начал заниматься краеведением недавно, и мне не суждено было встретиться с Петром Петровичем.

   В 1998 году в Краснокамске вышел краеведческий сборник «Город моей судьбы», в котором была статья П.П. Петерса «Роль российских немцев в становлении и развитии нашего города». Эта же статья под названием «Покажем, на что мы способны…» вошла в издание «Немцы в Прикамье. XX век. Том II. Публицистика. Мы – из трудармии», вышедшее в Перми в 2005 году. В этой статье автор кратко, на полстранички, написал про инженера, который был автором проекта бумажного комбината и выбрал место для постройки комбината и будущего города Краснокамск,  – про Дмитрия Николаевича Гардинга. Других сведений о нём в краснокамской краеведческой литературе я не встречал, и мне захотелось больше узнать об этом человеке.

   Поиски в Интернете, архивах Краснокамска и Перми, газетах, библиотеках дали свой результат. Оказалось, что Пётр Петрович Петерс в своей статье допустил некоторые неточности, на которые мне хотелось бы обратить внимание читателей, интересующихся историей Краснокамска. Должен сказать, что поиски героя моих записок завели меня в такие глубины отечественной истории конца XIX - начала XX веков, открыли такие пласты становления советской индустрии, что трудно было не потонуть в потоке информации.  Итог полугодовой работы - рассказ про Дмитрия Николаевича Гардинга,  начну в хронологическом порядке.

 

                                    ПРОИСХОЖДЕНИЕ. ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ

   Отцом Дмитрия Николаевича был Николай Александрович Шишков (1856-1910), происходивший из старинного дворянского рода Шишковых. Николай Александрович детство провёл за границей с родителями, затем окончил Симбирскую гимназию, три курса физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета и переехал в Ставропольский уезд Самарской губернии в имение своей матери. В Самаре он занялся народным образованием, добился открытия публичной библиотеки. В 1906 году занимался помощью населению, пострадавшему от голода, и с этой целью ездил в США, где убедил президента Рузвельта создать фонд помощи голодающим самарским крестьянам [1].  Николай Александрович был титулярным советником, непременным членом губернского присутствия Самарской губернии, почётным мировым судьёй. В 1906 году был членом Государственного совета от Самарского земства [2].

     По приезду в Самарскую губернию Николай Александрович женился на своей троюродной сестре Ольге Леонтьевне Тургеневой, дочери местного земского деятеля. Но брак был недолгим, вскоре его жена скончалась от туберкулёза [1]. Это произошло в 1883 году [3] Ольга Леонтьевна была тёткой писателя Алексея Толстого. Писатель хорошо знал семью Шишковых, и Николай Шишков со своим младшим братом Сергеем даже стали прототипами рассказа А.Н. Толстого «Мишука Налымов» [4].

   Вторым браком примерно с 1892 года Николай Шишков был женат на другой своей дальней родственнице – княгине Екатерине Александровне Хованской [5].

    А как же Дмитрий Николаевич Гардинг? Вот как описывает мелодраматичную историю появления на свет своего отца дочь Гардинга, журналистка и писательница Екатерина Дмитриевна Жукова в своей книге «На полках старинного шкафа» [6]:

 

   Биография отца начиналась довольно банально для конца XIX века. Николай Александрович Шишков, сын симбирского помещика, полюбил гувернантку младших братьев англичанку Магдалину Гардинг. Та ответила ему взаимностью. Но о браке молодой человек не мог и помышлять: для всей его родни женитьба на девушке без роду, без племени была мезальянсом. И Николай Александрович, человек слабовольный, мягкий, не решился на такой шаг.

    В 1890 году родился мальчик, наречённый Дмитрием-Фредериком Гардингом. В метрике стояло: британский подданный. Гувернантка лишилась места и вынуждена была вернуться в Англию. Единственные её родственники – дядя и тётка – едва ли обрадовались появлению племянницы с грудным младенцем на руках. Потянулись годы полунищенской жизни. Чахотка свела молодую женщину в могилу. Мальчик был явной обузой для родственников. И прежде, чем отдать восьмилетнего Дмитрия в приют для сирот, они выполнили последнюю волю умершей: сообщили об этом господину Шишкову в далёкую Россию.

 

   Здесь я отвлекусь и замечу, что П.П. Петерс считал Гардинга немцем. Видимо из-за того, что эта фамилия есть и у немцев. После прочтения книги, написанной Екатериной Жуковой - дочерью Дмитрия Гардинга (данные из этой книги приведены в предыдущем абзаце), должен сказать, что Гардинг был наполовину русским, наполовину англичанином. Он даже не знал немецкого языка. Далее продолжу описание судьбы Дмитрия Николаевича, опираясь на указанную книгу, не давая на неё ссылок.

 

   К этому времени Николай Александрович окончил Петербургский университет, стал служить в земстве, женился на княжне Екатерине Александровне Хованской. Письмо из Англии потрясло Шишкова. Он признался жене в «ошибке» молодости. Екатерина Александровна была женщиной волевой, строгой, но справедливой. Она предложила взять мальчика к себе с одним условием: он не должен знать, кто его отец. Пусть считает Николая Александровича своим крёстным, а её – крёстной.

    Так в Симбирской губернии, в усадьбе Репьевка, в 1899 году появился маленький Гардинг. Крёстные – дядя Коля и тётя Катя – заботились о нём, стремились ни в чём не обделить. В 1901 году он был отдан в гимназию.

      «Кровавое воскресенье» 9 января 1905 года круто изменило весь настрой самарской жизни. Гимназия забурлила, и ученики старших классов не могли остаться в стороне. Дмитрий участвовал в уличных шествиях, демонстративно не посещал уроков закона божьего, убегал на митинги.

    Когда революционное движение было смято, самарское гимназическое начальство решило освободиться от «неблагонадёжных» учеников. Как ни старался Николай Александрович, путь к образованию для его незаконнорождённого сына был закрыт. Семнадцатилетний юноша понимал, что надо приобретать какую-нибудь специальность, нельзя быть обузой для семьи Шишковых, в которой подрастало трое своих детей.

 

Фото из книги В. Филатовой «Бессмертно всё, что безвозвратно. Очерки из жизни симбирского дворянства»

 

   В неурожайном 1907 году в Самару приехали американцы договориться о продаже зерна, и,  познакомившись с Шишковым, предложили Дмитрия отправить в США для получения какой-нибудь  специальности. Осенью он оказался на ферме в штате Алабама. Хозяином фермы был негр Джон  Бенсон, о котором Дмитрий писал на родину: «Работает всегда впереди всех и больше всех. Знает  каждый гвоздь в своём хозяйстве. Столяр, кузнец, слесарь, инженер, торговец – всё, что угодно».  После периода сбора и очистки хлопка Бенсон поручил Дмитрию помол муки на мельнице. Рядом с  мельницей была лесопилка, где также работал Дмитрий. Спустя год на ферму приехал президент  колледжа Колорадо-Спрингс познакомиться, как писал Гардинг, «с этим русским, который живёт с чумазыми». После разговора с юношей он предложил Дмитрию перебраться в Колорадо-Спрингс и поступить в колледж, где можно овладеть и гидравликой, и механикой, и электротехникой.

   В письме Шишкову Дмитрий подводит итог своей жизни на ферме: «Главная суть в том, что я выучился работать. Вы сами знаете, каким лодырем я был. Теперь не скажу, что страстно люблю тяжёлую работу, но я её не боюсь. Одиночество, работа, чужие люди, самостоятельность – всё это сильно на меня повлияло».

Около 1909 г. Дмитрий Гардинг в Америке. Фото из книги В. Филатовой «Бессмертно всё, что безвозвратно. Очерки из жизни симбирского дворянства»

 

   В конце октября 1908 года Дмитрий приехал в Колорадо-Спрингс, стал нищим студентом, изучающим мостостроение. Кроме теоретических занятий шесть часов в неделю уходит на мастерские – кузнечная, столярная, слесарная, электрическая, металлургическая, литейная и много других отделов. Главная цель – изучение твёрдости и сопротивления материалов, постройки моделей мостов, машин, плотин, береговых укреплений. Устроился рабочим в ближайшем ресторане. По воскресеньям нанимался на подённую работу – мыл стёкла, сидел нянькой с детьми, подметал дворы. Перед предстоящим третьим курсом колледжа Дмитрий, заработав деньги на дорогу, вернулся в Россию. В его планах было повидаться с семьёй Шишковых, на зиму заработать денег в России, чтобы иметь возможность продолжить обучение в американском колледже.

   Но планам не суждено было сбыться. Накануне приезда крестника Николай Александрович серьёзно заболел. За день до кончины он признаётся Дмитрию, что он – его отец, и просит взять на себя заботу о семье. О возвращении в Америку не могло быть и речи.

 

                                    РАБОТА ДО БУМСТРОЯ

С 1911 года Дмитрий стал работать на строительстве картонной фабрики на реке Малая Сива в Оханском уезде Пермской губернии. Эта картонная фабрика и при ней посёлок Танино (другое название – Шишковский завод) были построены младшим братом его отца – Сергеем Шишковым. В начале 1912 года фабрика выпустила первый картон. Сам Шишков на фабрике появлялся редко. Дочь Гардинга пишет, что Дмитрий Николаевич с 1911 года был на фабрике управляющим. Есть сведения, что Гардинг стал управляющим с 1915 или даже с 1917 года [7]

Фото из книги «Сивинский район: от истоков до наших дней», Сива, 1999 г.

 

Имение, позже посёлок, Танино назвал Сергей Шишков по имени своей дочери Тани, родившейся в 1901 году. Таня, кузина Дмитрия Гардинга, получит среднее образование в Пермской женской гимназии, в будущем станет известной переводчицей и поэтессой Татьяной Сергеевной Сикорской [8].

  Картонная фабрика в имении Танино, около 1912 г. Фото из буклета «90 причин для гордости: Сивинский муниципальный район», 2014

 

    В 1915 году, будучи в Москве у родственников, Дмитрий знакомится с Ольгой Викторовной  Перимовой, дочерью доктора медицины В.А. Перимова. 28 января 1917 года Дмитрий Гардинг и Ольга  Перимова венчаются в Москве. Гардинг привёз молодую жену к себе в Танино, на Урал. 15 ноября 1917  года в больнице на станции Верещагино у них родилась дочь Катя, через год – дочь Лёля. Позднее, в  1925 году, в семье родится сын Сергей.

 

 

                                                                                      Весна 1917 г. Гардинги на крыльце своего дома в Танино.

                                                                                               Фото из книги Е.Д. Жуковой «На полках старинного шкафа»

 

     В 1918 году, когда началась гражданская война, советское правительство предложило всем иностранным  подданным или покинуть Россию, или перейти в советское подданство. Дмитрий Гардинг без колебаний сделал свой  выбор – сдал в Сиве свой британский паспорт и получил удостоверение, выданное Серафимовским волостным Советом  12 ноября 1918 года. По этому удостоверению ему позже выдали паспорт, которому он очень радовался: «Есть у меня  теперь законная Родина».

   Фото из книги Е.Д. Жуковой «На полках старинного шкафа»

 

     Забегая чуть вперёд, поясню: посёлку и картонной фабрике в 1923 году дадут название «Северный коммунар» в честь  Северного коммунистического полка красных орлов, освободивших посёлок от колчаковцев [7]. 

    В пермской газете «Звезда» была статья «Потомкам интересно знать…» о картонной фабрике «Северный коммунар».  Там есть строки об «интереснейшем человеке, первом советском управляющем фабрики Дмитрии Николаевиче  Гардинге»: «Он был управляющим ещё и до революции. Это по его настоянию в посёлке была построена школа, он организовал бесплатный аптекарский пункт, в котором сам работал, он выписал киноаппаратуру, и раз в неделю рабочие стали смотреть кино – это в четырнадцатом году! Талантливый инженер…» [9]. В Северном коммунаре Гардинга помнили даже через 50 лет, пишет его дочь. Вот как отзывался о Гардинге Н.М. Булдаков, работник фабрики: «Хороший он мужик был. Что нас порой удивляло, никогда голоса не повысит, а слушали его так, как редко кого…».

    1919 год – гражданская война. С приближением Колчака к Перми фабричный комитет Оханской картонной фабрики (как стал называться после революции Шишковский завод), включая Гардинга, решил вывезти наиболее ценное оборудование в Москву. Дмитрий Николаевич с семьёй 19 марта отправился вместе с эшелоном. И только 20 апреля представители фабрики прибыли в Москву, в Главбум. Оборудование было складировано. Когда части Красной Армии освободили фабричный посёлок, оборудование было возвращено и осенью 1919 года Гардинги вернулись на фабрику.

   И тут произошло страшное событие. Командир отряда красноармейцев, выбивший белых из Оханского уезда, отнесся к Гардингу с недоверием. Его, управляющего фабрикой, племянника её бывшего владельца, арестовали. Хотели расстрелять, но, по настоянию рабочих, привезли из Екатерининской тюрьмы в фабричный народный дом. Поставили на сцену, по бокам два красноармейца. Командир красноармейцев сказал: «Вот, ходоки за вас просили. Рассказывайте, кем были, где служили, как помогали рабоче-крестьянской власти. Послушаем, а потом устроим голосование. Если хоть три чёрных шара против будет – расстреляем!». И тут Гардинг рассказал про всю свою непростую трудовую жизнь. Потом сел на табурет и ждал, пока все, кто был в зале, не пройдут мимо ящиков, куда полагалось шары класть: направо – чёрные, налево – белые. Человек около ста в зале было. Вскрыли ящики – ни одного черного шара не оказалось. Воля ваша, - сказал красноармейский командир, – освобождаем управляющего. Когда освобожденный Гардинг вошёл в свой дом, узнал, что у него от воспаления лёгких умерла годовалая дочь Лёля…

   В 1919-1921 годах Оханская фабрика, разгромленная и ограбленная колчаковцами, под руководством Гардинга была восстановлена и пущена в эксплуатацию.

   В 1921 году Центрбумтрест предлагает Гардингу перейти на новую работу – директором бумкомбината на Новой Ляле. С 1922 года Дмитрий Николаевич работает директором на Лялинском бумкомбинате. Бумфабрика на уральской реке Ляля была пущена в 1914 году. Для строительства на фабрике целлюлозного производства в Финляндии было закуплено бывшее в эксплуатации оборудование. Монтаж производился в военное время, наспех. Некоторые части так и не были доставлены. В такой ситуации Гардинг принял бумкомбинат. Тем не менее, во второй половине 1922 года была закончена достройка завода и наладка оборудования, а в октябре 1922 года целлюлозный завод был пущен в работу. Это был первый в стране завод по производству сульфатной целлюлозы. На опыте работы целлюлозного завода в Ляле потом учились и осваивали новую продукцию сотни специалистов целлюлозного производства Советского Союза [10].

 

   1923 г. Через несколько дней директор Ново-Лялинского бумажного комбината Д.Н. Гардинг (сидит в середине) покинет своих друзей по работе.

   Фото из книги Е.Д. Жуковой «На полках старинного шкафа»

 

                               НА ПУТИ К КАМБУМСТРОЮ

 

    В 1923-1926 годах семья Гардингов живёт в Окуловке – железнодорожной станции на пути из Москвы в Ленинград, где Дмитрий Николаевич был директором бумажной фабрики. В его послужном списке сказано: «Принял эту фабрику с производством 8 000 тонн бумаги в год, оставил фабрику в конце 1926 года с производством 20000 тонн (при том же оборудовании). Провел организацию первых работ по реконструкции фабрики (постройка новой ТЭЦ, древмассного завода, нижней гидростанции, установка шестой буммашины и др.».

    В декабре 1926 года Гардинги переехали в Москву, где Дмитрий Николаевич работал в Центробумтресте. Семья поселилась в подмосковном посёлке Сокол сначала в съёмном доме, а через два года для Гардингов построили там же, в Соколе, одноэтажный дом № 10 по улице Верещагина [8].

    Строки из послужного списке Гардинга: «С 1926 по 1928 год руководил строительным отделом Центробумтреста (Москва), проводил работы по реконструкции фабрик «Сокол», Окуловской, Кондровской, Пензенской»,  «Сверх служебной работы по собственной инициативе вёл изыскания в 1925-1928 г.г. к строительству Камского бумажного комбината. Ежегодно он использовал свой отпуск на поездки в Пермь для обследования берегов р. Камы в поисках площадки для постройки комбината». Причиной таких поездок, стало то, что в середине 1920-х годов было принято решение о строительстве мощного целлюлозно-бумажного комбината на берегах Камы [11], но конкретное место стройки ещё не было определено.

     Сохранилось два письма Гардинга жене, посвящённых поездкам на Каму, в Пермь. 7 августа 1927 года он пишет: «Был в окрисполкоме, где меня встретили очень хорошо, можно сказать, с радостью. Дали мне в помощь двух здешних инженеров. Они должны собрать весь тот материал, который мне потребуется. В среду ездил с ними осматривать места около Лёвшина (выше Мотовилихи) при устье реки Чусовой. Сегодня поеду смотреть берега Камы ниже Перми. Окрисполком очень любезно предоставил в моё распоряжение большую моторную лодку. Прошу, чтобы они мне её дали на неделю, чтобы съездить вверх по Каме, осмотреть леса. Места здесь для всяких построек очень хороши, и я уже совершенно размечтался о том, где и как всё это будет расположено и какое это будет интересное дело…»

    Второе письмо, написанное 3 октября 1928 года, раскрывает дату доклада Гардинга в Пермском окрисполкоме, но вызвало у меня сомнение, что в 1928 году место для комбината он подобрал в районе будущего Краснокамска:

   «Сейчас поздний вечер, только что вернулся с заседания окрисполкома, где делал доклад по проекту. У председателя попросил на доклад 30 минут, а проговорил более часа. Как будто удачно. Случайно на заседании был представитель Госплана, который задал мне ряд вопросов. Думаю, что доклад будет полезен и с точки зрения впечатления в Госплане.

    Весь день шлёпал по месту, отводимому для комбината у Лёвшино… Выехали и плыли мы под сплошным дождём. Везде грязища. Но потом день разгулялся, и я внимательно осмотрел все места и вывел целый ряд новых заключений… Я договорился с исполкомом, что если я перееду сюда жить (в Пермь), то они дадут мне квартиру…. У меня сейчас голова полна всякими мыслями в связи с проектом строительства. Такое огромное дело, так много в нём и страшного, и завлекательного, и красивого, умного. Главная задача – подобрать людей, а их очень мало. Присматриваюсь к Перми – жить можно. Везде электричество, водопровод, канализация. Начинают строить трамвай…».

   Как видим, доклад о проекте строительства Камского бумкомбината Гардинг сделал 3 октября 1928 г. Но почему-то Пётр Петрович Петерс в своей статье пишет, что доклад в Пермском Окрисполкоме был заслушан 13 декабря 1928 года. Что же было на заседании Окружного исполнительного комитета и когда оно состоялось?

 

      Передо мной Протокол № 145 заседания Президиума Пермского Окрисполкома от 13 октября 1928 года [12]. Вот что в этом документе.

                              Слушали:

   Утверждение резолюции по докладу инж. Гардинг о проекте Камского целлюлозно-бумажного комбината /т.Рейфман/. Справка: пост. Президиума от 3/Х-28 г. прот. № 142 § 2.

                                      Постановили:

  1. С основными положениями проекта в отношении места расположения фабрики, использования сырьевой базы Камского бассейна, объема Комбината, использования местной рабочей силы и с другими данными проекта согласиться.

  2. Учитывая, что эскизный проект сооружения Камского комбината НТС разработан и представлен на утверждение ВСНХ РСФСР, - признать необходимым в целях обеспечения скорейшего осуществления строительства Комбината:

 а) подготовительные работы начать в 28-29 г., для чего просить ВСНХ о скорейшем утверждении проекта, во всяком случае не позднее 1-го декабря с.г., и ассигновать в 28-29 опер. году необходимые средства для разработки окончательного рабочего проекта и на производство подготовительных работ на месте;

б) просить Уралсовет и Уралплан заслушать в ближайшее время /начало ноября/ специальный доклад НТС о проекте Камского целлюлозно-бумажного комбината с вызовом нашего представителя;

д) в целях ускорения окончательного определения месторасположения будущего Комбината и выполнения связанных с этим работ по исследованию грунта и заснятию места, - предложить всем Отделам Окрисполкома, Госпароходству и другим организациям округа оказать всяческое содействие ВКЛ в осуществлении намеченных мероприятий.

 

Из документа видно, что 13 октября Президиум Окрисполкома заслушал не доклад Гардинга, а резолюцию по его докладу, зачитанную Рейфманом. Причём, окончательное местоположение строительства комбината ещё предстояло определить.

 

                                                              ИНТРИГА С ВЫБОРОМ МЕСТА СТРОИТЕЛЬСТВА

   В архиве Пермского края мой поиск подробностей выбора места строительства Камского бумкомбината увенчался успехом, но в то же время поразил меня. Оказалось, что 3 октября 1928 года Гардинг предлагал строить Камский комбинат в месте слияния Камы и Чусовой около Лёвшино! Вот строки из стенограммы его доклада [13]:

    Расположить весь комбинат предполагалось и предполагается на участке земли при слиянии рек Чусовой и Камы, против Левшино. Участок земли этот несомненно благоприятный. Как выразился про него один специалист, который осматривал его еще раньше: «Сам Господь бог сотворил его специально для Комбината». Если Господь бог занимается этим делом, то он сделал очень хорошее дело, создав этот участок земли для Комбината. Здесь великолепное ровное плато между 2-х рек, железная дорога рядом, есть проведенная ветка, правда старая ветка, рядом имеется поселок Левшино, который сможет приютить рабочих. С другой стороны большой завод Мотовилиха, близость его удешевит наше производство, т.к. при наличии рядом завода мы не должны будем строить гигантские механические мастерские… Мотовилиха сможет дать большое количество квалифицированных рабочих, которые привыкли вставать по гудку, она сможет дать для работы не крестьян, которых бы пришлось прежде еще приучать к работе. Таким образом, это место является идеальным.

       Чтобы вопрос выбора места был освещен со всех сторон, нужно будет осмотреть еще место ниже Перми, около деревни Оборино, где жел. дорога близко проходит около этого места, это немного дальше разъезда Курья, там никакого труда не составит провести ветку. Но я заранее убежден, что лучше Левшинского места нет, но, чтобы осветить вопрос со всех сторон, нужно ознакомиться со всеми вариантами, которые есть.

 

    Следовательно, место ниже Перми, в районе будущих Закамска (деревня Оборино) и, видимо, Краснокамска, Гардинг поехал осматривать только для очистки совести, чтобы ознакомиться и с этим вариантом, будучи убеждённым, что лучше Лёвшина места нет! Вот здесь, читатель, мне стало не по себе. Получается, Краснокамска могло и не быть!? А значит, многие краснокамцы (в том числе и я), родители которых встретились в этом городе, и не родились бы!?

 

    Вообще, мне повезло, что я нашёл в архиве стенограмму доклада инженера Гардинга. Это интереснейший документ! Можно было бы привести из него много цитат, но рамки данной статьи не позволяют это сделать.

      Почему же Камский бумкомбинат стали строить ниже Перми? Моё первое предположение: исследованиями энергетиков уже в 1920-е годы при изучении гидроресурсов Западного Урала была установлена возможность постройки на Каме и ее притоках более 30 средних и трех крупных ГЭС. 23 марта 1932 года было принято решение Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) о начале проектирования Камского гидроузла. Работы над проектом КамГЭСстроя начались в марте 1933 г., а уже через полгода было принято решение о возведении на берегах Камы поселка гидростроителей [14]. Получается, место, выбранное Гардингом у Лёвшино, в перспективе подлежало затоплению при строительстве ГЭС и заполнении Камского водохранилища. Подтверждение этой причины переноса Бумстроя я нашёл в протоколе заседания Президиума Пермского Окрисполкома – 8 апреля 1930 года решался вопрос о перенесении из Лёвшино постройки судостроительного завода в район Нижней Курьи «в случае устройства гидростанции в районе Лёвшино» [15].

     Другой причиной смены места строительства бумкомбината могло быть то, что район Лёвшино был удобен и для строительства других предприятий. На заседаниях Президиума Пермского Окрисполкома рассматривались вопросы строительства у Левшино: Камского (Левшинского) металлургического завода – 12 января 1929 года [16]; грузоперевалочных пунктов – 23 января 1929 года [17]; нефтеперерабатывающих заводов, нефтескладов, нефтяных механизированных погрузочно-разгрузочных средств и гаваней, перевалочного лесного пункта – 22 июня 1929 года [18].   

      И, наконец, третьей и основной, я считаю, причиной окончательного выбора места строительства Камского бумкомбината было то, что на комбинате должна была производиться не только бумага, но и товарная целлюлоза. А целлюлоза, как известно, является сырьём для производства пороха и взрывчатых веществ. Гардинг в своём докладе 3 октября 1928 года сообщал: «Такая мощность – 51 тыс. тонн вполне обеспечивается полуфабрикатами. Сверх этого, целлюлозы будет выпускаться на продажу до 11 тыс. тонн. А центром было указано на необходимость удовлетворения вискозной промышленности. Кроме того, имеется директива – излишки целлюлозы передавать для нужд военного ведомства» [13]. Именно острая необходимость достаточного обеспечения военной промышленности порохом и взрывчатыми веществами объясняет строительство на правом берегу Камы ниже Перми химических предприятий: комбината «К» (порохового завода), «Пермволокностроя» (фабрики по производству искусственного волокна – полуфабриката для взрывчатых веществ), и привязку к ним КЦБК и Закамской ТЭЦ. В совершенно секретном Постановлении № 6сс Совета Труда и Обороны СССР «По порохам, взрывчатым веществам и снаряжению» от 11.01.1932 сказано: «обязать НКТП … начать строительством Закамскую ТЭЦ с таким расчётом, чтобы она обеспечила паром и энергией комбинат искусственного волокна к 1 октября 1933 г.» [19].

       Видимо, Гардинг вынужден был под давлением всех вышеуказанных обстоятельств изменить место строительства КЦБК. В то же время, в Пермском Окрисполкоме о строительстве целлюлозно-бумажного комбината именно в районе Лёвшино говорилось вплоть до января 1929 года.

 

    Как бы то ни было, окончательно выбор места строительства Гардинг, по словам его дочери, сделал весной 1929 года уже не в районе Лёвшино, а ниже Перми, в районе между Стрелкой и Конец-Бором, и впоследствии это место было одобрено правительственной комиссией.

 

                                            БУМСТРОЙ. ПРЕРВАННЫЙ ПОЛЁТ

Перед началом строительства были проведены изыскательские работы. В июле 1929 года при Волго-Каспийлесе (Государственный Волго-Каспийский лесопромышлен-ный трест Директората лесной промышленности ВСНХ РСФСР) в Перми был организован отдел подготовительных работ по постройке Камского целлюлозно-бумажного комбината. Вот первый рукописный приказ по отделу [20]:

 

Приказ № 1                          19 июля 1929 г.

                               § 1

В исполнение обязанностей заведывающего подготовительными работами по постройке Камского Целлюлозно-бумажного Комбината при Волго-Каспийлесе вступил с «19» июля 1929

Основание: Командировочное удостоверение правления Волго-Каспийлеса

от 9 VII-29 г. № 1933

Под приказом стоит подпись Д.Н. Гардинга без расшифровки фамилии.

 
На следующий день согласно Приказу № 2 на работу в отдел были приняты 8 человек: инженеры А.Е. Ширяев и М.А. Зеленин, два десятника, бухгалтер, счетовод-делопроизводитель, регистратор и сторож.
Отдел подготовительных работ располагался в Перми на улице Пермской, дом № 93.
 
 
   Пермь. В одном из таких домов на ул. Пермская, 93 располагалась первая контора Бумстроя. Фото П.Г. Поспеловой 1933 года, с сайта numismat.su
 
   В начале сентября этот отдел был переименован в Управление Строительства лесобумажного  комбината [21]. Позднее в приказах Управление начали называть Контора Бумстрой. Начальником  Управления был назначен А.А. Буров. Гардинг был назначен его заместителем. Дмитрий Николаевич  был очень грамотным инженером, но не был коммунистом, поэтому, думаю, и не мог быть в те годы  руководителем. Хотя, согласно приказам, он замещал начальника Управления, когда тот бывал в  командировках.
   В начале ноября 1929 года Управлению строительства в Перми предоставили помещения в трёхэтажном здании по адресу ул. Ленина, 36, на углу с улицей К.Маркса [22].

 

Пермь. Справа – здание, где были помещения конторы Бумстроя.

Фото М.И. Кузнецова 7 ноября 1932 года, с сайта http://www.permgani.ru

 

Далее процитирую строки из книги дочери Дмитрия Гардинга.

    «В 1929 году наша семья переехала в Пермь, чтобы быть поближе к стройке. В доме только и было разговоров о широте, размахе строек, которые с первого года пятилетки начали появляться на карте нашей страны. Удивительное это было время! О хлебе насущном, об одежде мало кто думал. Разговоры за столом, у родных и знакомых только и вертелись вокруг дела, вокруг новых замыслов. Отец, который по натуре был созидателем, врагом всевозможной бумажной рутины, чувствовал себя в родной стихии. Но… была и теневая сторона жизни, которая неожиданно коснулась нашей семьи. В 1928-1929 гг. начались процессы инженеров-вредителей. «Шахтинское дело» – наиболее известное из них. И кто-то из начальства решил перестраховаться. Я понимаю ход его мыслей: Гардинг – иностранная фамилия, до 1918 года британский подданный, сын дворянина, племянник владельца Танино – «Северного коммунара». Вот сколько «грехов» у одного человека! Зимой 1930 года, в самый разгар подготовки к началу освоения площадки на Каме, отец был вызван в Москву и освобождён от работы. Этот страшный, неожиданный удар отец перенёс стойко, без взрывов негодования и воплей о несправедливости. Ряд знакомых поплатились за «грехи предков» гораздо ощутимее».

   Замечу, что согласно книге приказов по Управлению Строительством последний приказ о командировании Гардинга был подписан 11 декабря 1929 года [23]. Он был вызван в Москву телеграммой Председателя Правления Бумстроя. Больше в книге приказов фамилия Гардинга не фигурирует.

    Конечно, увольнение со строительства Камского бумкомбината было для Гардинга крахом. Впервые в руках было такое грандиозное дело! Это не латание старых фабрик – Новой Ляли и Окуловки. И не канцелярская работа в Центробумтресте. Потребовалась колоссальная выдержка, чтобы пережить отстранение от любимой работы.

   Слабым утешением была поддержка бывших сослуживцев из Перми. Вот что писал некто М. Весенин 27 февраля 1930 года:

      «Глубокоуважаемый Дмитрий Николаевич!

    Разрешите выразить от себя и также сотрудников техотдела наше общее к Вам уважение и выразить наше искреннее сожаление тому, что Вас нет с нами. Общее мнение таково, что только благодаря Вашей энергии, труду и инициативе комбинат строится здесь. Поэтому нам, пермякам, тем больнее, что это никто не оценил, поступив с Вами самым возмутительным образом. Мы все полагали, что дела по продвижению проекта задерживают Вас в Москве. И только 25/1 я узнал, … что Вас уже нет на нашем строительстве…

     Разрешите горячо и крепко пожать Вашу руку, а также поблагодарить за Ваше хорошее как ко мне, так и к остальным сотрудникам отношение».

 

      В черновике ответа Гардинг просит Весенина сообщать о ходе строительства: «Мне всегда будет очень интересно знать, что там делается. Я прошу Вас передать сотрудникам моим по Бумстрою мою глубокую благодарность за их сочувствие».

     После увольнения Гардинга его семья из Перми вернулась в Москву. В течение семи месяцев Дмитрий Николаевич нигде не работал. Куда бы ни обращался – везде получал вежливый отказ. Жить на зарплату жены Ольги (медсестры в Доме матери и младенца) было трудно. Продавали вещи, помогали родные. Он написал несколько статей в Большую Советскую Энциклопедию.

 

                                              ЖИЗНЬ ПОСЛЕ БУМСТРОЯ

   Строки из книги Екатерины Жуковой:

  Наконец, понимая, что так дальше продолжаться не может, Гардинг предпринял решительный шаг. Февральским утром 1931 года отец вышел из нашей сокольской квартиры и направился прямо на Лубянку. Не знаю, кто там его принимал, но отец сказал этому человеку:

    - Я работаю с 1911 года. Никогда ни от какой работы не отказывался. Сейчас в течение семи месяцев мне не дают работы. Если я в чём-то виноват перед рабоче-крестьянской Россией – арестуйте и судите, если нет – дайте возможность работать».

    Ему дали бумагу, ручку, посадили в отдельной комнате и велели написать всё о себе. Через шесть часов Гардинг сдал автобиографию. Ещё через три часа его отпустили и сказали позвонить через три дня. Решение Лубянки было таково: никаких претензий к нему нет и, поскольку ранее он занимался выбором Черниковской площадки в Башкирии для строительства, туда и нужно обратиться.

 Недели через две Дмитрий Николаевич выехал к своему новому месту работы в Уфу, на должность главного инженера Башпромкомбинатстроя. 1931-1932 годы были трудными для семьи, поскольку Гардинг в Уфе жил один и работал там около двух лет. В это время он захотел вступить в ряды ВКП(б), даже получил необходимые рекомендации работников Оханской картонной фабрики, где работал управляющим. Но в партию его не приняли из-за иностранной фамилии, прежнего британского подданства и, смешно теперь сказать, из-за обручального кольца, которое он носил. Конечно, Дмитрий Николаевич был задет и огорчён этим. «Что-ж, буду как и прежде, беспартийным спецом» - писал он жене.

  Но сердце и ум его по-прежнему принадлежали бумажной промышленности. И при первой возможности он туда вернулся. В городе Кувшиново Калининской области, где была Каменская бумажная фабрика, семья Гардинга жила до 1935 года.

    «В 1933-1935 гг. в должности технического директора Каменской фабрики, - говорится в послужном списке, - куда был командирован на производственный прорыв, ему удалось добиться выполнения квартальных и годового плана, полной рентабельности фабрики и наладить выработку печатной бумаги Верже по специальному заказу, за что был премирован и получил грамоту».

   Весной 1936 года Дмитрий Николаевич был назначен техническим диретором строительства Котласского целлюлозно-бумажного завода, начал организацию подготовительных работ на совершенно неосвоенной площадке в 40 километрах от Котласа, на реке Вычегде, у посёлка Коряжма. Туда, в глушь, он уехал вместе с женой и сыном, оставив дочь с бабушкой в Москве.

  Через два года строительство в Коряжме было законсервировано, и Гардинга перевели начальником ОКСа на Кондопожский бумажный комбинат в Карелии, где возводилась вторая очередь. В 1938 году его дочь вышла замуж за Николая Жукова, бывшего рабфаковца из Кувшиново, будущего студента московского института стали.

  Окончив работу в Кондопоге, Гардинг занялся проектом строительства Кирово-Чепецкого бумажного комбината. Вот письмо жене, датированное декабрём 1940 года, из деревеньки Девятиярово, расположенной рядом со стройплощадкой Кирово-Чепецкого бумажного комбината:

   «Вот я и снова на месте, в суете и раздумьях. Так всё идёт нормально – геологи и топографы работают на совесть, стены коттеджей растут – каждый на две семьи. Даже наш конторский барак приобрёл почти приличный вид. Очень хочется довести это строительство до конца, руками пощупать первый рулон бумаги. Может быть, это последняя стройка в моей жизни. Я неисправимый мечтатель. По ночам представляю себе: фабричные корпуса, ТЭЦ, лесную биржу, гладь Чепцы… А полустанок уже станет станцией Бумкомбинат! Хорошо, правда? Хватило бы сил и здоровья, а желания больше, чем нужно. И народ кругом подобрался неплохой, дружный, дело знает…»

 

    Здесь я снова хочу отвлечься и обратить внимание читателя на статью П.П. Петерса, подтолкнувшую меня к поискам фактов биографии Д.Н. Гардинга.  Часть письма про Кирово-Чепецкий бумкомбинат, приведённую в предыдущем абзаце, Пётр Петрович «приклеил» к письму Гардинга от 1930 года работникам Камбумстроя. Получилось красиво, но исторически неверно.

 

   1941 год – война. 8 июля семья Гардингов-Жуковых уехала в Чепец Кировской области, где Дмитрий Николаевич работал на строительстве бумкомбината. Трудности с жильём, с продуктами, много эвакуированных. Дочь Катя работает завклубом, потом учительницей, позднее – в Проснице корреспондентом местной газеты. Сын Сергей – учится и работает в геологической партии под Просницей в Кировской области. Жена Ольга Викторовна больна – не работает. В январе 1942 года строительство бумкомбината закрыли. Гардингу предложено ехать в Краснокамск, в наркомат бумажной промышленности для решения его дальнейшей работы. В поезде у него украли чемодан с вещами. Находился он в Краснокамске до мая 1942 года. Вернулся в Чепец и стал работать на Химстрое – строительстве Кирово-Чепецкого химзавода.

   В декабре 1942 года Гардинги перебрались из Чепцы в посёлок ТЭЦ. Им дали комнату на первом этаже в новом двухэтажном доме. Жилось голодно и холодно. Дмитрий Николаевич чувствовал себя неважно: высокое давление не поддавалось лекарствам.

  Весной 1943 года Гардинги поселились в колхозе «Единение» (там же, недалеко от стройки), в съёмном домике. В апреле сын Сергей был призван в армию. Гардинг был так плох, что врачи категорически запретили ему работать. Жена Ольга сразу после переезда стала трудиться в колхозе. За лето Дмитрий Николаевич чуть-чуть окреп, написал в наркомат, что может работать. Осенью умирает мать Ольги Викторовны, жившая вместе с Гардингами. Почти одновременно Дмитрий Гардинг и его дочь Екатерина получают вызовы в Москву: он – в Наркомат лесной промышленности, она – в аспирантуру филфака Московского университета.

   В ноябре 1943 года дочь Екатерина, чуть позднее и Дмитрий Николаевич приезжают в Москву, оставив родных в Кировской области. От прежнего бодрого, энергичного человека осталась только тень. В конце декабря получен пропуск в Москву для жены Гардинга, в новогодние дни дочь привозит её в Москву. Через несколько дней Ольга Викторовна устроилась медицинской сестрой в Дом матери и младенца, где она работала до войны. Дмитрий Николаевич работает в Наркомате лесной промышленности. Осень 1944 года – фронт катится на запад, хочется думать о победном окончании войны.

   Но здоровье Гардинга вызывает серьёзные опасения, гипертония не отступает. В сентябре его направили в санаторий «Монино», хотя отпуска, как правило, в годы войны не предоставлялись. 1 октября Дмитрий Николаевич вернулся на работу. 3 октября он почувствовал себя плохо, и «скорая помощь» увезла его с Зубовской площади, из здания Наркомата лесной промышленности, в больницу. Через три дня, 6 октября 1944 года, он скончался там, не приходя в сознание…

   За неделю до смерти судьба подарила ему последнюю радость – встречу с сыном Сергеем. После долгих военных месяцев, после тяжелейших боёв старший сержант Сергей Гардинг был доставлен в подмосковный госпиталь, в Абрамцево, где он и свиделся с отцом. Не знали они тогда, что это их последняя встреча, что пулемётчик Сергей Гардинг награждён орденом Славы…

 

    Подходит к концу моё повествование о жизни Дмитрия Николаевича Гардинга. Конечно, мы видим, что он не исчез бесследно в лагерях Гулага, как написал о нём Пётр Петрович Петерс. Но сталинский режим изрядно исковеркал судьбу талантливого инженера. Два года он отдал подготовке к строительству бумкомбината в Коряжме, в Архангельской глуши. Это строительство прекратили. Кто знал, что оно возобновится лишь в 1950-е годы, и Котласский ЦБК будет пущен в 1961 году? В будущем Краснокамске ему тоже не дали работать, хотя он мечтал о Камском бумкомбинате несколько лет, занимался его проектированием. Останься он на своём месте – может быть, строительство и пуск КЦБК не были бы такими затяжными и трудными. И, наконец, бумкомбинат в Кировской области, который Дмитрий Николаевич строил несколько лет,  и где мечтал потрогать первый рулон бумаги, этот комбинат так и не был построен. Гардинг предвидел, что это была его последняя стройка. И только как памятник этой несостоявшейся стройке до сих пор существует быстро проносящаяся за окном вагона небольшая станция с громким названием «Бумкомбинат».

  Кировская область, ж/д станция Бумкомбинат.

 Фото Татьяны Зыкиной

 

    Воздадим должное человеку, который не покинул Россию в трудный час, работая, выстоял в жестокие сталинские годы, дал толчок к созданию города Краснокамска. Будем помнить его фамилию – Гардинг.

 

 

Примечания:

 

1. https://ru.wikipedia.org/wiki/Шишков,_Николай_Александрович

2. http://ru.rodovid.org/wk/Запись:751754

3. Л.А. Соловьёва. «Биография А.Н.Толстого». http://litmuseumsamara.narod.ru/tols.htm

4. http://tltgorod.ru/reporter/?reporter=32427

5. http://www.rgfond.ru/rod/22241?add_depth_up=2

6. Е.Д. Жукова. На полках старинного шкафа. «Политическая литература», М., 1990.

7. http://forum.vgd.ru/593/46522/0.htm

8. Н.В. Красноперова «Город на Каме. Пермь в жизни Татьяны Сикорской, переводчицы и поэта-песенника» в сборнике «Пермский дом в истории и культуре края», Пермь, 2014, стр. 189-200.

9. Пермская газета «Звезда» от 09.04.1974 г.

10. http://www.uralstars.com/ex/ncbk/

11. В. Шкерин. «Краснокамск. Научно-популярное издание», Екатеринбург, 1998, стр.11.

12. Протокол № 145 заседания Президиума Пермского Окрисполкома от 13 октября 1928 года. Государственный архив Пермского края (ГАПК), Ф.Р-176, Оп.1, Д.63, Л.52

13. О прохождении проекта и состояние работы по проектированию цел. бумажной фабрики и краткий очерк содержания проэкта. Доклад инж. Гардинг. ГАПК, Ф.р-122 Оп.1 Д.680 Л.3-6

14. http://pwreng.ru/obekty/ges/2456-kamskaya-ges

15. Протокол № 81 заседания Президиума Пермского Окрисполкома от 8 апреля 1930 года. ГАПК, Ф.р-122 Оп.1 Д.856  Л. 101-105

16. Протокол № 164 заседания Президиума Пермского Окрисполкома от 12 января 1929 года. ГАПК, Ф.р-122 Оп.1 Д.751 Л.96.

17. Протокол № 165 заседания Президиума Пермского Окрисполкома от 23 января 1929 года. ГАПК, Ф.р-122 Оп.1 Д.751 Л.105.

18. Протокол № 15 заседания Президиума Пермского Окрисполкома IV созыва от 22 июня 1929 года. ГАПК, Ф.р-122 Оп.1 Д.751 Л.249-250.

19. http://www2.warwick.ac.uk/fac/soc/economics/staff/mharrison/aviaprom/ver10/1932l.docx

20. Приказы начальника Управления Камского строительства Камбумстроя по личному составу и производственной деятельности с № 1 по № 138. ГАПК, Ф.р-1086 Оп.6 Д.1 Л.1.

21. Там же, Л.8об.

22. Там же, Л.23.

23. Там же, Л.45-45об.

 

Пирожков С.Ю.

11.02.2016

Экскурсия в Чеховский парк

                        ЭКСКУРСИЯ В ЧЕХОВСКИЙ  ПАРК

   Уже год я вхожу в маленькую редакцию газеты «Перемена-Пермь» и поэтому бываю почти на всех мероприятиях, которые организует редакция. В этот раз мне посчастливилось побывать на экскурсии в парке им. А.П. Чехова. А находится этот парк недалеко от моего дома и школы.

   На экскурсии были люди разных возрастов, начиная от школьников, увлекающихся краеведением и заканчивая профессионалами – членами клуба «Пермский краевед». Почетным гостем мероприятия стал Сергей Шамарин, архитектор, благодаря которому парк был восстановлен 2 года назад.

   После экскурсии по парку с подробным рассказом С.А. Шамарина о его проекте, историю парка поведали учащиеся школы №37. Я с удивлением узнала, что чеховский парк существует с 1942 года. До реконструкции парк стоял заброшенным и заросшим, а теперь стал местом прогулок для всех жителей Гайвы.

   Особый интерес у меня вызвал спор вокруг снесенной ротонды, которая стояла в парке с момента его основания. Кто-то считал, что ротонда представляла главную достопримечательность парка и ее не надо было сносить. Сейчас в парке нет сооружений, которые были так дороги нашим бабушкам и дедушкам: танцплощадки, летнего кафе и кинотеатра, деревянной горки и сцены. Архитектор обновленного парка утверждал, что ротонда не представляет исторической ценности и поэтому не была сохранена. Вместо нее в парке появилась современная металлическая конструкция с тонкими красными колоннами. Здесь много всего для молодежи:  детская площадка, экстрим-парк, фонтаны и разноцветные мосты, на которых влюбленные весят замочки счастья. С.А. Шамарин хотел переименовать сооружение в «Парк семи мостов», но не получилось. Слишком уж дорого местным жителям название Чеховский парк. Зато благодаря этому старому названию в парке появились скульптуры по мотивам произведений А.П. Чехова.

   Интересное мнение об экскурсии высказал Владимир Гладышев, главный пермский журналист-краевед:

   - После кардинальной реконструкции парк  изменился просто неузнаваемо. И главное, здесь появилось немало скульптур на темы чеховского творчества, а также портрет самого Антона Павловича. Авторы работ – художники Ольга Стенно и Сергей Овчинников (Союз кузнецов России). Лицо парка изменилось, у него  появились притягательность, элегантность и содержательность. Он похорошел, стало больше признаков цивилизации, красиво смотрятся семь мостиков цветов радуги. В ходе экскурсии некоторые гайвинцы, примкнувшие к нам, высказывали мнения о дальнейшем совершенствовании парка.  Одной старожительнице не хватает какого-либо помещения с крышей: в плохую погоду здесь действительно долго не пробудешь. И, конечно, все здесь тоскуют о романтической, «намоленной» ротонде, которая исчезла, став жертвой модерновой перепланировки.

    Взрослые краеведы обратились к местным жителям с просьбой не вешать замочки (символы супружеской верности) в дни свадеб где попало, ведь так все чеховские скульптуры будут унизаны замками! У самого Антона Павловича замок прикреплен даже к пенсне, чуть ли не к носу, как у папуаса!.. Видимо, нужно выделить особую стенку для ритуального выражения верности. (Например, в Райском саду – это поручни мостов).

       Теперь здесь нужны и чеховские викторины, прогулки, например, по страницам произведений, увековеченных в скульптурах.

                            Юнкор Евгения Гладких

Первогород

                                             Первогород—к 300-летию Перми!?

     Надвигается юбилейная дата—300-летие города, настолько неотвратимо, что эта тема стала полоскаться в местных медиа и головах начальства. Сдвинулись вековечные проблемы города: строительство приличного аэропорта, предоставление помещения для Пермской государственной художественной галереи, перенос зоопарка. Поговаривают даже о строительстве третьего моста через Каму (есть поручение губернатора построить к юбилею; аналогичное поручение было в 2012 году и предусматривало постройку моста к 2017 году), реконструкции вокзала Пермь-2 с переносом на его площадку автовокзала, расширении моста через Чусовую, о реконструкции Речного вокзала (кстати, она уже идет). О строительстве крематория, завода по переработке бытовых отходов и т. п. пока помалкивают, но ведь еще не вечер. Зато реанимированы идеи о том, что к юбилею надо бы сделать что-то такое-эдакое, чего нет ни у кого, чтобы даже Екатеринбург переплюнуть (который тоже в 2023 году отмечает трехсотлетие).

 На первом месте среди этих идей—превращение  Егошихинского лога и Разгуляя в Первогород,  историко-мемориальный и одновременно парково-туристический комплекс. Оригинальность идеи состоит в том, что обычно в российских центрах первогород находится  на вершине, где сооружается кремль (Москва, Н. Новгород, Казань, Тобольск и т. д.). В Екатеринбурге кремля нет, но используется обширное  открытое пространство в историческом центре, где устроена имитация своего завода и установлен гигантский памятник основателям города, Татищеву и де Геннину. А в Перми предлагается, наоборот, углубиться в овраг, так сказать, оформить колыбельку, в которой вынянчили город. Идею Пермского первогорода стали вписывать в концепцию туристического импортозамещения, которая в нашем крае  должна воплотиться в проекте «Пермь Великая». Проект привязан к Каме,  главной географической достопримечательности края, и включает четыре знаковых кластера-- Чайковский, Пермь, Усолье и Соликамск. Пермский мемориальный Первогород  должен усилить историко-туристическую привлекательность краевого центра, который в этом отношении уступает Усолью и Соликамску.

    Для обсуждения проекта Первогорода и выработки рекомендаций для городской и краевой администраций  26 февраля в классическом университете прошло собрание  инициативной группы. Председательствовал на собрании завкафедрой ландшафтного проектирования Н. Н Назаров, присутствовали декан географического факультета А. И.  Зырянов,  историк П. А. Корчагин,  другие представители университета и общественных организаций, среди которых запевалами   были архитекторы.

    Основное сообщение сделала О. В. Эльвирова, представлявшая ООО «Архитектурная мастерская Евдокимов, Зырянов», с 2010 года разрабатывающая проект Первогорода. Он предусматривает разделение  Егошихинского лога  плотиной, выше которой будет пруд (зимой-каток), по берегам пруда  и ниже плотины парк, из которого эскалатор  должен вывозить посетителей парка  к набережной Камы.  Устье лога должно быть расчищено, чтобы  обеспечить обзор долины Егошихи с Камы и вид на собор Петра и Павла, первое каменное здание Перми. В процессе обсуждения выяснилось, что пока не решен вопрос о том, как поступить со зданием трамвайного депо, которое хоть и не вписывается в концепцию Первогорода, но все-таки уже стало историческим. Примыкающий к логу Разгуляй должен быть благоустроен: относительно целые дома реконструированы и сохранены как жилье, безнадежные развалюхи снесены. И как вершина проекта, должен быть восстановлен медеплавильный завод, для чего  г-н Корчагин предлагал  схемы фундаментов строений завода, выявленные  путем археологических изысканий. Стоимость всего проекта докладчица  оценила в 300-1000 млн. руб.( позднее в местной телепередаче прозвучала усредненная цифра—полмиллиарда).

    В дальнейшем заседание обсуждало именно проблему восстановления завода, было даже высказано убеждение, что завод должен быть действующим, а из выплавленной на нем меди отлит памятник в честь 300-летия Перми и соответствующие сувениры.

     Председатель Пермского отделения Союза архитекторов  РФ  В. А. Воженников сообщил, что с целью  реализации идеи Первогорода к 300-летию Перми создан благотворительный фонд «Первогород», который поддерживают чиновники, депутаты, руководство краеведческого музея. В целом заседание одобрило идею Первогорода и, несмотря на отсутствие в соответствующем фонде  очень богатых людей, крупных административных фигур и харизматических личностей калибра покойного Леонарда Постникова, оставило надежду на реализацию проекта, тем более, что стоимость его , полмиллиарда, невелика по сравнению  со стоимостью мостов и вокзала (десятки миллиардов рублей).

    Однако вскоре в этой надежде возникла тревожная, типично пермская нота. Газета  «Новый компаньон» в номере от 29 марта сообщила, что 17 марта  министр строительства и ЖКХ  краевой администрации В. Федоровский озвучил  Разгуляй как площадку под строительство нового здания оперного театра. Очевидно, такое решение основательно ударит  по идее Первогорода, и «перетягивание каната» между различными группами пермской «культурной общественности» приведет  к характерной для столицы Западного Урала ситуации: не будет НИКАКОГО решения, как длилась десятилетиями бодяга по строительству здания для ПГХГ, переносу  зоопарка и автовокзала, реконструкции  аэропорта.  Скажет ли кто-то на этот раз своевременно  сказать решающее слово?

              Р. Ласкаржевский, член общества «Пермский краевед»  

Княженика

Н.А. Князева

                                                                              Княженика

         В 1968 году мой муж подарил мне маленькую книжечку стихов «Княженика» с надписью: «Дорогой супруге на память о нашем первом юбилее». А юбилей-то всего-навсего деревянный. И было нам тогда по 20 лет.

         Я с удовольствием прочла «Княженику» и сразу влюбилась в нее. Мне понравилось в ней все. Суперобложка с черными силуэтами столетних тополей (их уже нет – вырубили, чтоб расширить пляж), со светлой полоской Камы и с противоположным в дымке берегу, на котором проглядывает купол Кафедрального собора. На форзаце – кроны родных берез, уходящие в небо. Чувствовалось, что сборник оформлен Маргаритой Тарасовой с большой любовью. Хорошее вступление: «Говорят, княженика только в сказках растет, как молодильные яблоки. Но кто бывал летом в уральском лесу – может и видел на вырубках, на солнечных опушках ее багряные листья и крупные ягоды. Вкус у них особенный, своеобразный. Недаром сказано метко да необычно: князь-ягода. Наш сборник тоже необычен. Десять женских имен. Десять молодых голосов. Возраст – от девятнадцати до тридцати. Главное занятие – у кого музыка, у кого – математика. Ни одного поэта-профессионала. А все же стихи – часть жизни и немалая».  

         Очень понравилось мне, что в книжечке были собраны творения молодых поэтесс – моих сверстниц. Прочитав стихи, а потом перечитав их по несколько раз, я подолгу вглядывалась в лица девушек. Они мне казались такими близкими и в то же время далекими, как будто жили не в одном со мной городе, а на другой планете.

         Этот сборник кочевал со мной из города в город, с квартиры на квартиру. Я знала, что он у меня есть, достаточно только протянуть руку к книжной полке. Но я не открывала его много-много лет. И я даже забыла имена юных поэтесс.

         За свою долгую жизнь я встречалась со многими интересными людьми. В разные годы я познакомилась с Ниной Авериной, Анной Бердичевской, Белой Зиф, Ниной Субботиной, Ириной Христолюбовой. С одними заочно, с другими воочию. С Анной Бердичевской меня познакомил мой друг, художник Петр Поваренкин. Это была мимолетная встреча, а потом мы больше не виделись. Только в 2004 году в «Звезде» я прочитала статью о Бердичевской. Она стала известным столичным издателем.

         С Ниной Авериной мы встречались в клубе краеведов и на научных конференциях. Я знала, что она работает на библиотечном факультете института культуры. В 1989 году я с удовольствием прочитала ее «Историю пермской книги». А в 2005 – новую замечательную книгу «Веселый городок Егошиха». И с огорчением узнала, что Нина Федоровна уехала в Австралию к сыну. Навсегда. И книга об Егошихе как прощальный привет пермякам.

         С творчеством Белы Зиф я познакомилась в начале 90-х годов. Она давала моноспектакль своего театра «Жар-птица» в малом зале драмы. Потом я купила ее книгу стихов, вышедшую в  Москве. Особенно тронули строки о Нижней Курье. Ведь это и моя малая родина. Еще позднее мы встретились в «Классике». Зиф читала удивительные стихи о Грибушинском доме. Я хотела с ней познакомиться, но не решилась. И все же знакомство состоялось. В Пушкинской библиотеке в 2005 году прошла презентация ее книги «Провинция». Я буквально проглотила эту книжку – настолько близкой она оказалась. Ведь я в эти же годы ходила  по тем же улицам старой Перми, о которых пишет Бела. А потом оказалось, что нас объединило еще одно обстоятельство – наши тетушки учились вместе в Мариинской гимназии в начале XX века. У меня хранится старая выцветшая фотография выпуска 1914 года, на которой рукой моей тетушки выведены фамилии всех девочек.

         С Ириной Христолюбовой я знакома заочно по ее книжкам для детей «Топало» и «Загадочная личность». Как-то наша методист по чтению Ольга Петровна Суркова устраивала на начфаке встречу с Ириной Петровной. Но судьбе, видимо, не суждено было нас познакомить. Я как раз была где-то в разъезде. Значит, все еще впереди.

         И, наконец, Нина Субботина. Мы столкнулись с ней на похоронах нашего общего друга художника Анатолия Николаевича Тумбасова. Она сказала мне: «Я вас откуда-то знаю». Мы обменялись телефонами. Потом я приглашала ее на студенческий вечер поэзии. Она рассказывала о своем муже, Николае Домовитове, читала его и свои стихи. С тех пор мы встречаемся с ней, как близкие люди, на городских вечерах поэзии и в литературно-музыкальной гостиной Елизаветы Мельниченко в Нижней Курье.

         Каждое лето я устраиваю себе экскурс в прошлое – перелистываю старые альбомы, брожу по улицам детства, посещаю своих старых учителей, перечитываю свои дневники и книги, которые читала в юности. Этим летом я захотела открыть «Княженику». И была потрясена, что девчонок из «Княженики» я знаю многие годы, только они те юные и прекрасные никак не соотносились в моем сознании с теми взрослыми серьезными дамами, с которыми я познакомилась по отдельности в зрелые годы. Боже мой! Воистину в жизни бывают чудеса.

         И мне страстно захотелось узнать судьбу всех поэтесс и устроить вечер поэзии, посвященный «Княженике».

2005 год

                                  Аверина Нина Федоровна

         Родилась в 1935 году. Значит ей сейчас 70 лет.

         Была председателем городского общества книголюбов, Масалкина секретарем общества.

         Муж – доктор экономических наук. Преподает в ПГУ. Она уехала к сыну в Австралию. Сын тоже экономист. Растет внучка. Муж пока в Перми.

         У нее о Перми книга из трех частей. Судьба книги сложная. Рукопись долго лежала в «Пушке» отредактированная Масалкиной. Потом попытались передать Шнитковской. И тоже что-то не получилось. Была опубликована только первая часть о Егошихе в Пермском издательстве. Там в 2005 году был объявлен конкурс. В нем участвовало …авторов. Аверина победила.

         Об Авериной в книге «Книголюбы…» с.

                                      Зиф   Бела Лазаревна

         Родилась в 1949 году. Значит ей 56 лет. О детстве и юности хорошо рассказано ею самой в книге «Провинция».

                                      Христолюбова Ирина Петровна

         Родилась в 1938 году. Значит ей 67 лет. Сборник «Писатели Пермской области» стр. 157-158.

                                      Субботина Нина

         Почему-то ее нет в сборнике «Писатели Пермской области».

                                      Бердичевская Анна        

        Статья в «Звезде»

                                        Лебедева Марина Викторовна

         Редактор «Пушки».

                                       Пермякова Надежда Николаева

Родилась в 19 ….По мужу – Гашева. Работает редактором в Пермском книжном издательстве.

                                     Ситникова  Валерия

                                     Наталья Чебыкина

                                      Нина Чернец

 

         2005 год

У него было имя -Леон Кашихин

                                                                                                                                                                  В.С.Колбас

                                                                  У него было имя - Леон  Кашихин

   Леон Сергеевич Кашихин принадлежит к числу славных представителей пермского краеведения. Родился он 25 мая 1932 г. (так указано в свидетельстве о рождении) на Ленинской ферме совхоза «Приволье» Маслянского района Уральской области (позже – совхоз «Ленинский» Абатского района Тюменской области). В детстве и юности из-за сложных взаимоотношений родителей ему пришлось часто менять местожительство: так, с 1936 по 1946 гг. он жил в г. Уржуме Кировской области, с лета 1946 г. до зимы 1947 г. – в деревне Рыкуши Лихославльского района Калининской области, с 1947 г. – в г. Пыталово Псковской области. В 1947-1950 гг. Л. С. Кашихин учился в Пыталовском зоотехническом техникуме, по окончании которого был распределён в Гдовский отдел сельского хозяйства, где работал с 1950 по 1953 гг. вначале на центральном зооветучастке, затем заведующим Луневщинским зооветпунктом в деревне Юшкино.

   В 1952 г. в г. Гдове Псковской области окончил 10-й класс школы рабочей молодёжи. В 1953 г. сдал экзамены и был зачислен в Московский зоотехнический институт коневодства и одновременно в Московский государственный историко-архивный институт. Выбрав второй, окончил его в 1958 г. по специальности историк-архивист и по распределению был направлен в Тюмень. Работал научным сотрудником, начальником Тюменского областного архива. В январе 1961 г. Л. С. Кашихин назначается начальником Тобольского филиала Государственного архива Тюменской области, в ноябре 1962 г. по собственному желанию переводится на должность научного сотрудника этого архива. Работая в архивных учреждениях Сибири, Л. С. Кашихин принимал участие в подготовке «Путеводителя по государственным архивам Тюменской области» (Тюмень, 1962), в публикации документальных обзоров и архивных материалов по истории Западной Сибири (Тюмень, 1960; Свердловск, 1967), в издании очерков о ссыльных поляках «Участники польского восстания 1863-1864 гг. в Тобольской ссылке» (Тюмень, 1963) и «30 лет Ямало-Ненецкого округа» (Тюмень, 1960).

   В апреле 1963 г. Л. С. Кашихин переехал в г. Пермь.

   Именно здесь, в Перми, в полной мере раскрылся талант Л. С. Кашихина – архивиста, историка, краеведа и искусствоведа. Будучи с 1963 по 1984 гг. начальником отдела фондов Октябрьской революции и социалистического строительства, заведующим отдела обеспечения сохранности документов Государственного архива Пермской области, Л. С. Кашихин стал инициатором создания в ГАПО отдела личных фондов. В течение многих лет он бережно и скрупулёзно собирал, обрабатывал, изучал и публиковал документальные материалы семейного фонда Богословских, родового фонда Теплоуховых, фондов Ф. А. Волегова, А. А. Дмитриева, В. Н. Шишонко, К .Т. Хлебникова и многих других.

   Позволю себе в качестве воспоминаний небольшое отступление.

  Собирая материалы о деятелях культуры Прикамья, в том числе и о писателе Викторе Петровиче Астафьеве, я делал вырезки из газет, журналов, сборников. Леон Сергеевич Кашихин, узнав об этом, предложил мне все материалы В. П. Астафьева и об В. П. Астафьеве передавать в Государственный архив Пермской области в личный фонд писателя. Поразмышляв, я согласился и передал Л. С. Кашихину некоторые опубликованные произведения В. П. Астафьева и статьи о нём на государственное хранение.

  Однажды Л. С. Кашихин показал мне перекидной календарь В. П. Астафьева за 1976 год, переданный писателем в ГАПО с остальными документами личного архива. Л. С. Кашихин спросил, что делать с этим даром – перекидным календарём. А Леон Сергеевич любил проверять архивистов на прочность, удостовериться в их трепетном отношении к архивному документу, зная (к сожалению, из горькой практики), что некоторые архивисты способны списать, выбросить, уничтожить документ, который, по их мнению, не представляет никакого интереса для истории. Я предложил при обработке фонда В. П. Астафьева, чтобы не перегружать его пустыми листами, оставить только те листы календаря, на которых имелись пометки писателя. В настоящее время 32 листа из этого календаря с пометками В. П. Астафьева составляют дело № 450 и хранятся в ГАПО в его личном фонде р-1659.

   Необходимо отметить, что под руководством Л .С. Кашихина была проведена научно-техническая обработка новых фондовых поступлений и усовершенствованы описи старых архивных фондов ГАПО. Это позволило исследователям и самому Л .С. Кашихину ввести в научный оборот новые документы и факты, в частности, об общественном деятеле и краеведе Д. Д. Смышляеве, исследователе Русской Америки К. Т. Хлебникове, о многих пермских учёных и революционерах Прикамья.  В качестве автора и составителя документальных сборников Л .С. Кашихин принимал участие в подготовке и публикации сборника документов «По пути коллективизации» (Пермь, 1978) и многотомной миниатюрной библиотеки «Пермская лениниана». В 1981 г. Главное архивное управление при Совете Министров РСФСР наградило Л. С .Кашихина дипломом и третьей премией за участие в научной разработке документальных источников и подготовке документальных сборников по истории социалистического строительства в Пермской области.

   Л. С. Кашихин активно занимался изучением истории пермского краеведения. Им опубликованы статьи об историках и краеведах Урала: Д. М. Бобылёве, П. С. Богословском, В. С. Верхоланцеве, В. А. Весновском, С. М. Гинце, А. А. Дмитриеве, Ф. А. Прядильщикове, Д. Д. Смышляеве, В. Н. Трапезникове.

   Кстати, Л. С. Кашихин мечтал об издании «Летописи города Перми» В. Н. Трапезникова. Благодаря усилиям сотрудников ГАПО в 1998 году мечта Л .С. Кашихина осуществилась: «Летопись города Перми» В. Н. Трапезникова была издана Государственным архивом Пермской области к 275-летию основания города Перми скромным – 1 000 экземпляров – тиражом.

   А сам Л. С. Кашихин много лет работал над книгой о докторе медицины, педагоге и краеведе П.Н. Серебренникове «Дедушка пермского прогресса», вышедшей в Пермском книжном издательстве в 1991 г. в серии «Замечательные люди Прикамья»1.

   В 1984 г. Л. С. Кашихин перешёл на должность искусствоведа в Пермское специальное научно-реставрационное управление. Здесь он проработал практически до конца своей жизни, до июня 1996 г. Им были составлены исторические записки на памятные места и отдельные памятники истории и культуры Березников, Добрянки, Ильинского, Кунгура, Осы, Оханска, Перми, Соликамска, Суксуна, Усолья, Чёрмоза.

   Расставшись с архивом, он тосковал по нему. В его личном фонде сохранилось стихотворение, посвящённое встрече ветеранов ГАПО 6 июня 1988 года:

 

                Архивы планеты… Нет песен достойных

                Значенья и пользы, романтики их;

                Терзает их время, сжигают их войны,

                Но люди не могут остаться без них.

 

И далее:

 

                Никто и ничто не минуют архива:

                Злодейство и слава, совесть и честь

                Навечно в нём равно зримо хранимы, -

                Уметь только нужно сыскать и прочесть.

 

    Л. С. Кашихин был активным деятелем краеведческих обществ Перми, Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры, Пермского областного краеведческого музея, пермской городской комиссии по наименованию улиц и пр. В 1980 г. решением Президиума Центрального совета ВООПИК он награждён нагрудным знаком «За активную работу в обществе». По заданию Пермского областного отделения ВООПИК Л. С. Кашихин подготовил «Методические рекомендации по обработке личных архивов» (Пермь, 1975) и «Методические рекомендации по организации работы краеведа-историка» (Пермь, 1976). Он является одним из авторов пермского тома «Материалов Свода памятников истории и культуры РСФСР» (М., 1978). Всего в печати опубликовано около 180 работ Л. С. Кашихина. А сколько не опубликовано!

   Леон Сергеевич всю жизнь вёл дневники (вплоть до истории своей болезни), писал стихи – для себя, – хотя по молодости и пытался печататься (аж в столичных журналах!). Получив отрицательные отзывы, продолжал писать стихи, но никогда не предназначал их для публикации. И всё же одно из его стихотворений, датированное 22 декабря 1978 года, хочется процитировать:

 

                     Всю жизнь ты, друг, ловил жар-птицу,

                     Да так и не поймал.

                     Стоило ли с ней возиться?

                     Скромней бы надо идеал.

                     Попроще жил бы, не гордился,

                     К земле поближе бы сидел,

                     Детей рожал, пахал-трудился,

                     Глядишь бы, позже поседел,

                     Глядишь, и радости поболе

                     Ты увидал бы на веку;

                     Мог испытать бы меньше боли,

                     Писавший эту вот строку.

 

   О литературных достоинствах стихов Л. С. Кашихина спорить не будем. Конечно, они слабые. Но, в то же время, автобиографичны, чем и дороги для нас.

    Умер Л. С .Кашихин 1 февраля 1997 г. после тяжёлой болезни. Похоронен на Северном кладбище г. Перми. В 1998 году вдова архивиста Анна Петровна Микрюкова установила на могиле мужа памятник: на мраморной плите выбита эпитафия «Кто страдал, тот не забудет», принадлежащая Марку Туллию Цицерону, римскому политическому деятелю и писателю.

  Благодаря усилиям Детско-юношеского центра «Рифей», Музея истории Индустриального района г. Перми и политклуба старшеклассников «Диалог» в память о Л. С. Кашихине издан в 1998 году скромным тиражом в 100 экземпляров сборник документов и материалов о нём под названием «Наш Леон»2.

   Академик РАО, профессор Московского государственного историко-архивного института Сигурд Оттович Шмидт, которого Л. С. Кашихин считал своим учителем, написал на эту небольшую книжицу рецензию, опубликованную в 1998 году в журнале «Отечественные архивы»3. Тепло отозвавшись об участнике своего студенческого научного кружка источниковедения («Л. С. Кашихин не был моим дипломником… и если считал себя моим учеником, то я этим могу только гордиться»), С. О. Шмидт счел необходимым указать: «Издание доброе, полезное и, полагаю, поучительное для других регионов России, ибо очень важно и для нас самих и для будущего, для воспитания историей и формирования историков удерживать в памяти имена тех, кто считал своим призванием сохранение памяти о прошлом»4.

   В конце статьи С.О.Шмидт отметил: «Жизнь и творчество Л. С. Кашихина показывают, как велика может быть в российской провинции роль историка и краеведа. Он явился продолжателем славных традиций уральского краеведения, сумел личным примером и ощутимыми результатами своих неутомимых разысканий привлечь к работе и сверстников, и молодёжь – усилиями таких людей краеведение начинает возрождаться и как общественное движение. Память о Леоне Сергеевиче Кашихине, даровитом и душевно щедром знатоке и пропагандисте архивных богатств, должна сохраняться в трудах и по истории архивного дела, и по истории краеведения»5.

   Наш Леон…Он действительно наш – Леон Сергеевич Кашихин. Человек, оставивший глубокий и добрый след в сердцах людей, знавших его. Человек, чьи труды вошли яркой строкой в историю и историографию Прикамья.

                                                          

1 См.: Подвижники культуры Серебренниковы. – Пермь, 1991.

2  Наш Леон: Сб.док-тов и мат-лов, посвящённых памяти Кашихина Леона Сергеевича. – Пермь, 1998.

3  Шмидт С.О. Л.С.Кашихин – архивист, краевед // Отечественные архивы. – 1998. – № 4. – С.125-126.

4 Там же. – С.125.

5 Там же. – С.126.

 

22-29 мая 2002 г.,

г. Пермь.

В. С. Колбас

 

ßíäåêñ.Ìåòðèêà